London bridge has fallen down

Я помню его руки, что всегда грели. Теплые, широкие ладони, немного огрубевшие от шпаги и английских зим. Серые светлые глаза, что блестели как жемчуг на его камзоле, запах чего-то дорогого, бренди и табака. Очередная моя привязанность, а может, тот развязный виконт с бала короля Якова и был тем единственным? Я помню его смех и обещания быть рядом, темного дерева рукоятку ножа, торчащего из его груди, лужу крови на паркете и просьбы выйти, слезы Карла, холодный труп того, кто утром еще был всем миром. Я помню, как сблизился с Карлом. Первые седые пряди, что он так тщательно прятал, головные боли из-за пресловутого парламента, что имел твердое намерение привести страну в упадок, осторожные касания моего лба и вопросы об ознобе. Нас растащили в разные стороны; дальше я помню только пробирающий до костей ветер, лязг металла, грохот и вымерзшую до недр землю, стремительно несущуюся навстречу и уродующую мой бывший некогда аристократичным нос, доставшийся от покойного отца. Больше меня ничто не греет. "Я иду от коррумпированной к нетленной короне; там, где не может быть беспокойства, нет беспокойства в мире" Я не отступился, и не отступился бы от истины никогда. Лучше умереть, право, лучше принять смерть свободным и с короной, чем жить куклой парламентеров в шутовском колпаке. Меня не держит здесь больше никто и ничто, они так или иначе уничтожили всех, кто был мне дорог, кроме, разве что, Генриетты и детей, которых я больше в любом случае не увижу. В моей памяти, к несчастью, навсегда выклеймлено ощущение опаляющего шею лезвия топора, алеющего, пульсирующего помутнения, единственного страха, — "вот голова изменника", — и горькой усмешки — Оливер забыл, что последним умирает слух. Генри, светлая ему, как, впрочем, уже и мне память, был прав: мне не место среди моих подданных. "Когда я протяну руки таким образом, тогда… оставайтесь за знаками" 30 января 1649 года Карл был обезглавлен в Уайтхолле. Жестокая, впрямь ли необходимость, Кромвель?