Sex or yes

Кацуки проклинал того, кто придумал этот дерьмовый способ найти свою чертову родственную душу. Потому что сильное желание найти соулмейта никак не вязалось с перспективой переспать с каждым подходящим человеком. Возможно, Кацуки немного драматизировал, ведь у него был парень, который затмевал каждого. Шото действительно был восхитительным: у него сильная причуда, мягкие волосы, необычные глаза, даже в мире причуд гетерохромия встречалась редко, и подходящий Кацуки характер. Но у этих отношений был один недостаток — они не двигались дальше поцелуев. Не хватало времени, сил; один в медпункте, второй за горой учебников — у них была тысяча причин, почему короткие поцелуи в туалете на перемене или во время совместной учебы вечером были максимум. Но это не значило, что Кацуки мог отступить. Даже неловкость и смущение не поумерили его пыл. Он просто пришел к Шото в комнату вечером, после уроков и комендантского часа, и сел напротив него. — Что случилось, Кацуки? — Кацуки — хрипловатый и тихо-бархатистый голос так по-особенному звучал, произнося его имя, что Кацуки готов был растечься маленькой оранжевой лужицей перед ровными и божественно длинными ногами своего парня. — Двумордый. — Начало было многообещающим, но отмороженное выражение на лице Шото оставалось все таким же бесячим. Его волнение выдавали лишь руки, чуть более напряженные, чем до этого. И все же еле уловимое изменение в его настроении мог заметить только кто-то столь близкий, как Кацуки. Это не могло не тешить самолюбие. — Ты хорошо знаешь, что знаки соулмейтов появляются после секса. Так вот. — Шото сжал несчастную ручку, уже начавшую покрываться тонкой корочкой льда. Кацуки облизнул губы — все должно было идти более гладко, без этой премерзкой натянутости. — Из этого исходит логичный вопрос: почему мы еще не поебались? — Кацуки продолжал поддерживать зрительный контакт, даже когда Шото опустил глаза и уставился в тетрадь. Точнее, в его голове их взгляды все еще пересекались, потому что он знал, что творилось в глубине разноцветных глаз и почему Шото решил спрятаться. — Зачем нам вообще куда-то спешить, Кацуки? Меня все устраивает. — Но меня-то нет. — Кацуки не хотел давить, потому что и для него самого вопрос секса казался чем-то важным, требующим моральной и физической подготовки. Но и отступать он не собирался. — Мне нужно твое чертово имя на запястье. — Шото вымученно вздохнул и запрокинул голову. — Зачем? Ты и так его не произносишь, а еще хочешь, чтобы оно въелось в твое тело. Кацуки не думал, что прозвища были проблемой. Он на какое-то время отказался от приевшегося «Двумордый» и начал называть Шото просто «Тодороки», но фамилия звучала неуютно и по-чужому, поэтому Кацуки вернулся к классике. И сейчас, видимо, это тянуло его на дно. — Хочу. И не понимаю, почему ты не хочешь. — Атмосфера накалялась с каждым словом. Шото выглядел совсем поникшим. — Кацуки, ты мне нравишься, очень. И секс ради долбанных символов, которые могут и не появиться, — неуважение к отношениям. — Кацуки хотел сказать, что все это бред, но Шото ему не позволил. — Ты бы был столь настойчив без всей этой соулмейтской темы? «Нет». Конечно, мать его, нет. Он бы начал с неловких касаний, потом перешел к совместной дрочке и примерно год не двигался бы дальше. У них нет времени на отношения, а еще Кацуки ужасно плохо сближался с людьми. Но это была другая ситуация, и Шото поступил чертовски нечестно, отталкивая Кацуки только из-за тупых принципов. — Уже поздно, тебе пора к себе, Бакуго. — Так холодно. Он не думал, что разговор о сексе может разрушить уютное гнездо, дом, единственное комфортное место. — Двумордый, если ты сейчас не закончишь… — Кацуки не смог договорить, его толкнули в дверь. Голова больно впечаталась в дерево, так что он не сразу сообразил, что произошло. — Свали к черту из моей комнаты. Красно-белые волосы растрепались, а глаза горели. Шото был очень зол, настолько, что не побрезгал насилием вне татами. Это заинтересовывало и возбуждало одновременно. Кацуки нравилось то, как на красивом лице Шото смотрелись эмоции. Он чуть ли не кончал в штаны каждый раз, когда диапазон зубочистки увеличивался до горящих палений. — Нет, — собственный голос звучал грубо и отталкивающе, но Кацуки знал, что Шото никак не реагировал на слова и тембр. Во время ссоры он видел только чужие действия. — Тогда я выкину тебя отсюда вместе с дверью. — Ну попробуй. И когда Шото создал огромную глыбу льда, которая с каждой секундой приближалась к Кацуки, тот понял, что все серьезно. Он ввязался в неприятности, только появившись в этой комнате, поэтому создание взрыва не показалось ему чем-то нелогичным, может, только немного (очень) глупым. Грохот разбудил всех. Тупые одноклассники, Айзава, наказание — очередное дерьмо, еще одна оплошность. Но Кацуки не жалел. Неделя уборки с Шото, то есть семь дней наедине с ним. Это было почти классно, если не брать в расчет чужую позицию — абсолютное равнодушие. Шото упрямо смотрел в одну точку своим самым недовольно-разочарованным лицом. И все бы ничего, но Кацуки абсолютно не понимал, что пошло не так. Он хотел прикосновений и близости, соприкасаться кончиками пальцев или держаться за руки. Он мечтал о поцелуях и ласке, но Шото на противоположном конце комнаты, уже со шваброй, давал понять, что секса Кацуки не увидит никогда, как и самые обычные проявления привязанности. Но Кацуки было почти плевать. Собственный организм, черт бы его побрал, требующий контакта и нежности, не имел права голоса. Вообще. Кацуки не собирался останавливаться на мелочах, но сейчас, видимо, ему следовало сменить направление. Он взял тряпку и приблизился к Шото. На такое расстояние, чтобы не напрягать его, но при этом иметь возможность потихоньку войти в его зону комфорта. Шото даже не смотрел на Кацуки. Ни когда тот невзначай коснулся его рукой, ни когда их дыхание было разделено на двоих. Кацуки подошел слишком близко. — Да хватит уже херней страдать, Двумордый. — Шото не ответил, но его вид стал еще более недовольным. Кацуки ничего не оставалось, как через десять минут снять толстовку под предлогом «жарко». Хуярко, блять. Шото, одетый в свитер, не одобрил его стараний, лишь закатив глаза. И когда этот говнюк начал так раскидываться эмоциями? Кацуки закусил губу и стал активнее пылесосить — все же холод давал о себе знать. Его тело покрылось мурашками, а Шото продолжал крайне заинтересованно натирать лестницу. И какого черта они вообще так долго возились на первом этаже? Еще через две минуты положение дел начало напрягать. Кацуки кинул долбанный пылесос, которым он уже орудовал по второму заходу, и буквально прижал Шото к стене. Высокий гад не позволял смотреть сверху вниз, но Кацуки все равно чувствовал себя главным в этой ситуации. — Так, рожа кирпичом, либо ты выкладываешь все как есть, либо мы очень сильно ссоримся и расходимся из-за несовпадения интересов. Шото все еще молчал. Он толкнул Кацуки в грудь, схватил за руку и перекинул через плечо, сделав подсечку. Тот успел затормозить взрывами, тем самым избегая падения. Блядство. Шото хотел его поранить. Это било по самолюбию и комфорту сильнее чужого кулака. И Кацуки не представлял, что делать дальше. — Ты охренел? Ты, мать твою, совсем ебанулся? Тодороки, если ты сейчас же… — Шото прервал его, закрыв рот ладонью. — Хватит пустых угроз. Я не одна из твоих фанаток, готовых на все, лишь бы ты мне вставил. — Кацуки грубо убрал холодную руку от своего лица. — Конечно, нет. Ты мой парень, и только поэтому я терплю твои чертовы закидоны и не разворачиваюсь, уходя в закат, а пытаюсь поговорить. Так что, Двумордый, будь добр, отплати мне тем же. Напряжение можно было потрогать пальцами, но Кацуки предпочитал вместо этого сжимать чужую ладонь. Потому что Шото был нестабильным, как и он сам, и только рядом с ним Кацуки готов стать терпеливее. Он позволял Шото сбегать, быть капризным, замыкаться. Он позволял ему все, ведь, когда Кацуки чувствовал, что мир словно рушится и осколки летят прямо на него, Шото всегда был рядом. Его не отпугивали крики, злость или грубость. Он просто был собой и помогал Кацуки вернуться в норму, почувствовать себя дома. Поэтому Шото заслуживал всего самого лучшего. — Да, Шото, черт бы тебя подрал, поговори со мной. Хватит быть трусом. — Я не трушу, просто знаю, что ты меня не поймешь, не послушаешь, — Шото звучал так буднично, что становилось больно, сердце врезалось в ребра и разваливалось на куски. Так вот что он думал о Кацуки. Вместо желания помириться появилась агрессия. — Отлично, раз я тебя не слушаю, то, может, твой ублюдочный Деку будет разгребать дерьмо в твоей жизни? Да он же утонет. — Бакуго, хватит. Как ты вообще можешь говорить так о Мидории после всего. Да и причем тут он? Я не ревную тебя к Киришиме, Каминари, Мине или Серо, хотя они трогают тебя так, будто ты встречаешься с ними, а не со мной. — Кацуки нахмурился. Он был бы не против большей тактильности со стороны Шото, его даже раздражало, что приходилось буквально вырывать лишние касания. Он хотел, чтобы его трогали, и сам желал прикасаться к Шото, но всего, что происходило между ними, было чертовски мало. — Так что тебе мешает трогать меня больше, чем это делают они? — Мне некомфортно. Ты же знаешь, что у меня проблемы с прикосновениями. Я хочу тебя, правда, но я еще не готов к сексу, мне обнимать-то тебя непривычно. Ты скажешь, что это глупо. — Кацуки приложил палец к его губам. — Эй, когда я говорил, что твои травмы — это глупо, или осуждал? Ты мог просто сказать, что не готов, и не разводить из такого пустяка чертову драму. — Его осенило: — Да ты долбанная драма квин. Шото обнял его, стиснул так, что Кацуки не мог пошевелить руками, но ему и не хотелось, потому что Шото был теплым, его свитер мягким, а сам Кацуки так и не надел чертову толстовку. — В следующий раз не иди на такие жертвы, чтобы соблазнить меня. — Двумордый, ты сейчас меня придушишь, — протянул Кацуки. — Прости, мы просто правда давно нормально не обнимались. — Если хочешь, можешь поспать сегодня у меня в объятиях, без подтекста. Но ты это, свистни, когда будешь готов. Шото кивнул.

***

Свист раздался через два месяца, точнее, Шото просто ворвался в комнату Кацуки и сел на кровать. — Так, Двумордый, выкладывай. — Давай переспим. — Кацуки удивленно сморщился. Предложение было крайне неожиданным, но даже после кучи тренировок и дополнительных занятий он был только за. Хотя резкость Шото настораживала. — С чего бы? — Я хочу тебя. Этого мало? Если тебе нужно время на подготовку, то я могу подождать в своей комнате. — Кацуки отложил книгу и придвинулся к своему парню, который сейчас совершенно сбивал его с толку. — Притормози. Во-первых, не ты ли говорил, что желания недостаточно, во-вторых, за такой короткий срок ты не мог проработать свои травмы, мешающие близости. — Кацуки выдохнул. — И в-третьих, какая к черту подготовка для меня? Я и так в норме. — Первое: травмы в процессе проработки и еще долго будут, но я тебе доверяю. Второе... — Шото подозрительно покраснел, Кацуки даже не знал, что тот был способен на это. — Ну там промыть себя, растянуть или... — Он не смог договорить. Глаза Кацуки расширились, а руки непроизвольно потянулись к чужим щекам и сжали их. — То есть ты хочешь сказать, что в твою разноцветную бóшку могла прийти идея, что я буду пассивом? — Ну да. Ты ж типа больше нуждаешься в сексе, чем я, так что все на моих условиях. — Кацуки не знал, что обескуражило его больше: тон или сами слова. — Ты меня шантажируешь? Совсем охуел? Если я к тебе хорошо отношусь, то это не значит, что меня можно мешать с дерьмом. — И, о боги, на лице Шото сменилась эмоция безразличия, он нахмурился. — То есть если я буду пассивом, то я сразу стану дерьмом? — Блядские провокации, блядский Тодороки Шото, невыносимый в своей сексуальности и язвительности. Кацуки хотел возразить, но Шото быстро переключился на другую тему: — Я просто не уверен, что готов отдать свое тело под чей-то контроль. А ты, вроде, не против прикосновений, тебя постоянно трогают, и мне показалось, что тебе нравится, когда все внимание на тебя. Кацуки вымученно застонал. — То, что эти ублюдки меня постоянно лапают — ничего не значит. И я не хочу быть пассивом, да и не смогу пока принять это, так что либо ты снизу, либо мы сейчас долго целуемся и дрочим друг другу. В глазах Шото что-то загорелось, он сжал кулак и произнес: — Ладно, хорошо, я буду снизу. Но с условием, что мы будем периодически меняться. Я тоже хочу тебя потрогать. — Эй. — Кацуки погладил его за ухом. — Ты же в курсе, что быть пассивом — не значит быть бревном? Ты можешь трогать так, как хочешь и где хочешь, только не покушайся на мое очко, окей? — Шото кивнул. — Вот и славно, а теперь иди готовься. Он вернулся через полчаса с влажными волосами и кожей, пахнущей чем-то вкусным. На нем была огромная черная футболка, принадлежащая Кацуки, и серые треники. Его ключицы выглядели слишком вызывающе, чтобы медлить. — Черт, красавец, иди сюда, — Кацуки расставил руки в призывном жесте. Шото тут же прильнул к его телу и поцеловал. Сразу мокро и страстно, так, что сознание уносило в космос от наслаждения. Кацуки сжал его задницу в руках, получая в ответ стон наслаждения. Податливость и пылкость Шото заставляли его самого стонать. Чужие прикосновения и мягкая кожа под руками. Он оторвался от желанных губ и поставил засос на шее, Шото громко, сбивчиво вздохнул и зажмурился. Такой трогательный — его хотелось заласкать до смерти. Кацуки не мог сопротивляться нахлынувшей нежности, проходясь языком и губами по всем доступным участкам: выпирающим ключицам, идеальной линии челюсти, подкаченной груди, прессу. Он не мог насытиться этим прекрасным телом, перестать трогать. Тем более когда Шото так сладко постанывал и буквально таял в его руках. — П-подожди, Кац-ах-х-цуки. Кацуки облизал его левый сосок и сжал правый; он был словно в трансе, не воспринимая ничего вокруг себя. Член уже болел, упираясь в ширинку, но у Кацуки было ощущение, что он мог кончить, ни разу не прикоснувшись к себе, только терзая тело Шото. И когда тот успел остаться в одних боксерах? Кацуки не мог вспомнить момент, когда раздел его. Вид беззащитного тела под собой распалил еще сильнее. Бакуго глухо застонал, в очередной раз проходясь пальцами по кубикам пресса. — Кацуки, подожди. — Шото с затуманенными глазами, красными, припухшими от поцелуев губами и дерзко торчащими сосками был гребанным произведением искусства. Кацуки потребовалась пара минут, чтобы вернуться в реальность и расслышать его просьбы. — Я сейчас кончу, если ты не прекратишь. — Так в этом вся суть, принцесса. — Кацуки тяжело дышал. Ладонь в его руке мелко подрагивала, и он готов был отдать руку на отсечение, что это от удовольствия. — Ты в одежде, я тоже хочу тебя потрогать, — Шото робко потянул футболку Кацуки, оголяя его тело, а потом еще более смущенно добавил: — Будь хорошим мальчиком и не дергайся, позволь мне тоже сделать тебе приятно. Кацуки сглотнул. Очаровательные попытки Шото в грязные словечки заставляли его тело полыхать. Когда тот коснулся шеи, мир обрушился. Кацуки никогда не чувствовал себя так хорошо, все его внимание было сосредоточено на Шото: его дыхании, пальцах, губах. Он не мог думать, только принимать удовольствие и мягко поглаживать Шото в ответ. — У меня есть смазка, — тихо и неестественно низко протянул Кацуки, голос срывался из-за стонов, а дыхание никак не получалось восстановить. — У меня тоже, — ответил Шото и сжал его руку так, словно мог сорваться в обрыв, если отпустит. — У меня клубничная. Шото скорчил сосредоточенное лицо. — Почему? — Что? — Боги, его членом можно было забивать гвозди, его боксеры все чертовски мокрые от предэякулята, а они еще умудрились и смазку начать обсуждать. Кацуки застонал. Шото, казалось, понял все без слов, поэтому вцепился в его штаны и замер. Замер? Сердце стучало слишком громко. Кацуки не мог пошевелиться. Бедная принцесса, запуталась в резинке треников. — А. Так ты свои волосы видел? — Он с размаху взъерошил вихры Шото, намешивая все оттенки розового. — Похож на гребанную клубничную жвачку или на баблгам, или на пудинг. — Я взял со вкусом мятного какао с маршмеллоу. — Шото все же освободил его от лишней одежды и завис. Кацуки тоже находился в режиме «между оргазмом и охуеванием». — Че? Шото поднял на него глаза и закусил губу. — Хуй. У тебя большой хуй. — Кацуки медленно моргнул. Когда они успели перейти на обсуждение членов? — Принцесса, какао. Как ты вообще додумался до мятного какао? Глаза Шото не выражали ни осознанности, ни чего человеческого в принципе. Он облизнулся и со стоном произнес: — Хочу тебя трахнуть. — Ладно, связь с реальностью потеряна. Кацуки фыркнул и укусил Шото за ключицу. Тот вздрогнул, шумно выдыхая. — Ты горячий, как какао и вкусно пахнешь. Я хотел взять с карамелью, но подумал, что и так тебя оближу с ног до головы. Ты такой сладкий. Буквально. — Кацуки вытащил клубничную смазку и открыл ее. — Хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я забыл свое имя, а на утро не мог ходить. Шото спрятался за клубничной челкой и снял трусы. Кацуки присвистнул. И еще этот монстр что-то говорил о размере члена. На глаз невозможно было понять, чей больше, но скорее всего Кацуки был просто не в состоянии соображать. Он перевернул поплывшего Шото на живот, устроил в его заднице потоп из смазки и медленно ввел один палец. Он вошел хорошо. Шото ответственный мальчик и позаботился о своей дырочке. На втором тот тихо простонал. А Кацуки не мог поверить, что перед ним лежит тело его мечты и так отчаянно всхлипывает от нужды. Третий палец действительно удивил, Шото выгнулся и громко простонал, стискивая простынь длинными тонкими пальцами. Кацуки от этого зрелища чуть не кончил в штаны. Он закусил губу и согнул пальцы в правильном положении еще раз. Шото слишком хорошо себя чувствовал для первого раза. Совал ли он сам в себя что-нибудь? Вибратор, думая о его — Кацуки — члене, или прыгал на фаллосе? Казалось, если сейчас он продолжит думать об этом, то умрет. — Пожалуйста, — жалобный стон вывел Кацуки из мыслей. Он не думал, что Шото будет просить. Но и кто он такой, чтобы отказывать своей принцессе? Кацуки мягко поцеловал его в затылок и вошел. Все ощущалось ярче, чем он думал. Узость и жар тела заставляли терять сознание. Шото хватался за простынь и стонал, а Кацуки подавлял крик. Он пока даже не двигался, но уже перескочил грань между удовольствием и полной потерей рассудка. Поэтому неудивительно, что все закончилось гораздо быстрее, чем он планировал: какие-то жалкие две минуты — и его накрыл напрочь стирающий личность и тело оргазм. Шото как-то по-особенному дернулся, когда в него выстрелила струя спермы. Он не кончил, но тоже потерялся в пространстве, времени и ощущениях. — М-м-м, — протянул Кацуки и, как хороший любовник, попытался довести Шото до края хотя бы рукой. Тому тоже много не потребовалось, но Кацуки все равно было немного неловко за такой быстрый финал. — Кацуки, — неожиданно заговорил Шото, — все хорошо. Его хватило только на неловкое объятие, в котором лицо Кацуки было зажато одной рукой, а все остальное тело — другой. Кацуки не мог пошевелиться, да и не хотел: в этом то ли захвате на удушение, то ли проявлении поддержки было слишком уютно и хорошо. Кацуки тихо фыркнул и закрыл глаза. Открыл он их, когда понял, что задыхается. Все-таки это было покушением на жизнь, а не безобидным актом проявления привязанности. А еще Шото слишком много ворочался во сне, учитывая, что диапазон движений Кацуки равнялся нулю. — Доброе утро, детка, — протянул какого-то хера проснувшийся Шото и заразительно довольно потянулся. — Или не детка, не знаю, можешь выбрать себе любое прозвище. — Подозрительно разговорчивый с утра. Кацуки затаился, ожидая продолжения. — Но если ты называешь меня принцессой, то, думаю, будет честно, если я буду называть тебя деткой. Ладно, детка? — Как же нереально горячо и тягуче он это произнес. Кацуки моментально почувствовал жажду, ему потребуется рука помощи, чтобы успокоиться. Черт, рука, запястье. Он тут же вскочил потянул Шото за собой, вырывая того из плена теплого мягкого одеяла. — Пусто? — Кацуки смотрел на бледную кожу запястья и не мог поверить. Это неправда. Просто глупая ошибка. — Мне жаль, — сказал Шото. Но нихера ему было не жаль. Вытянулся, как огромный довольный котяра, чуть ли не мурлыкая. Мягко зарылся рукой в непослушные жесткие колючки, поглаживая и передавая вайбы расслабления. — Но мне очень понравилась вчерашняя ночь. Может, надо сменить позицию, чтобы имя появилось. — В Шото полетела подушка. — Хотя мне понравилось быть хорошо оттраханным. — Это какое-то издевательство, мы же идеальная и супер охрененно крутая пара. Как блядский инь и ебаньский янь, как… — Шото мягко погладил его щеку. — Подожди секунду. — Он вылез из кровати, дошел до стола, взял черный маркер и вернулся. — Давай руку. — Колпачок остался во рту, а чернила впитались в кожу. Теперь на запястье Кацуки красовалась кривое-косое, но такое до невозможности приятное «принцесса». Спустя пару секунд и запястье Шото потеряло свою девственную чистоту, окрашиваясь во «взрыводетку». — Пизда мы с тобой умные. Надо будет еще татухи набить, — заявил Кацуки, восторженно разглядывая надписи. — Ага, прямо сейчас, — Шото усмехнулся — уже это не сулило ничего хорошего — и потянул свои шаловливые ручонки к лицу Кацуки. Тот даже не успел возразить, как в отражении появился еще один хуй — на лбу. — А не охренел ли ты, Двумордый? — За полсекунды Кацуки во всеоружии, с красным маркером, бросился на Шото. — Что ты лыбишься, сейчас тебя настигнет карма. — То есть ты признаешь, что ты та еще сучка. — Мазок прошелся по щеке, оставляя яркую полосу. И когда Шото стал таким открытым говнюком? — Я тебя изрешечу сейчас. — Кацуки провел еще несколько полос, захватывая Шото в плен из ног. Какие к черту соулмейты, когда у Кацуки был лучший мужчина в этом мире? И хуй на лбу был тому подтверждением.