Hearts and Wires

Оцелот не мог дышать. Горло сжимала крепкая и любовная хватка тонкого кожаного ремня, резала металлическая пряжка, которая наверняка уже оставила четкий след в форме прямоугольника на его коже. Он не мог видеть — на глаза была натянута повязка из плотной черной ткани. Кто-то решил использовать его типичные методы карателя на нем самом. Голова болталась спереди, сильно наклоненная в невозможности тела упасть дальше со стула, на холодный и наверняка грязный пол. Руки крепко связаны веревкой сзади, пристегнуты наручниками к спинке и ножкам, судя по всему, для пущей верности и безопасности — лишь бы он не сбежал из пыточной, из оков, из веревки. Лишь бы остался и ощутил настоящую боль. В нос забивался запах рвоты. Оцелот понял, что это наверняка его — на языке и губах до сих пор ощущался привкус, который не забудешь никогда в своей жизни, испытав его на своей шкуре лишь единожды; горький, тягучий, пугающий своим ярким желчным вкусом на корне языка. Хотелось, чтобы стошнило вновь, лишь бы перестать ощущать собственную глотку и язык. За спиной послышались шаги. Особенные. Их ни с кем не спутаешь. К нему подошли, встали за спинкой складного стула, наклонились ближе. ОН молчит и от этого становится еще хуже. Да скажи уже хоть что-нибудь, хоть одно драное слово. Подай знак, что ты не очередной приходящий во снах призрак, а серьезно решил пытать главного Головомера. — Оцелот, — металлическая рука огладила висок, прошлась пальцами по слипшихся от пота длинным прядям на висках и макушке, так и застыла, погруженная в грязные лохмы до самых корней. Голова инстинктивно потянулась вверх, абсолютно бессильно и доверчиво, к ласковым прикосновениям, уткнулась в раскрытую ладонь, словно жалобная побитая уличная кошка, просящая ласки и уюта у очередного незнакомца, который решил покормить кусочком колбасы. — Ты такой мерзкий. Вдохи были рваными, каждая попытка раскрыть рот и что-то сказать отдавалась в горле острой режущей болью. Плотный ремень расслабили и он с лязгом упал на плечи, скатился по телу на колени. От громкого дребезжания пряжки висок начал сильнее болеть, неожиданно, казалось бы, но Оцелот усмехнулся, скаля зубы. Он понял и осознал, кто тогда тихо подошел сзади и резко приложил его виском о ближайший косяк двери. Его еще так никогда в жизни не ловили; точно не самый, казалось бы, ближайший союзник. — Почему ТЫ так мерзкий? — вырвалось у него в смятенной злости почти что скрипящим шепотом. В ответ послышалась лишь глубокая и гудящая тишина. Черт. — Возьми себя в руки, тварь. Серьезный и глубоко обиженный оскал сам возник на губах, хотелось скривить лицо и улыбнуться что есть мочи, но вышло слишком тяжело и отчаянно. Было даже грустно. — Ты тварь. Не я. Всего через пару молчаливых секунд послышался смешок, смешавшийся с самым тяжким вздохом на свете, а в бок прилетел словно такой же тяжелый металлический кулак. Ебаная сука. В глазах потемнело от новой порции боли и он отключился, заваливаясь вперед. Мир темный и тяжелый… и падает на голову камнем из обид и боли.