Товарищ, я согрешил!

Петроград, гражданская война, 1920 год.

***

— Стой! Ты куда собрался? — долговязый матрос с красной повязкой на рукаве, обмотанный пулеметными лентами, наставил на него ствол маузера. — К командиру. У меня пропуск. Оказалось, что ткнуть носом в клочок бумаги недостаточно. Часовой выдернул пропуск у него из рук и добрых десять минут что-то там исследовал, крутил его так и этак, но в конце концов, удостоверившись, что и печать, и чернильная закорючка подлинные, вернул пропуск и разрешил проходить. Командир второй батареи был человеком новым, назначенным всего пару недель назад, и занимал небольшой кабинет в самом конце коридора. Впотьмах, ориентируясь больше по скрипу досок, посетитель добрался до нужной двери и постучал. — Входите! — донесся из-за двери негромкий, но властный голос. Дверь была совсем неподходящая для высокого роста гостя: пришлось согнуться, чтобы попасть в кабинет. — По какому вопросу? — устало, безо всякого приветствия, спросил хозяин кабинета. — Товарищ Федоров, Мирон Янович, я согрешил. Командир второй батареи, Мирон Федоров, вытаращил на вошедшего глаза. Потом, чтобы прийти в себя от такого странного заявления, отхлебнул из кружки чаю, достал из портсигара папиросу, закурил. Вошедший все это время стоял молча, ждал ответа. Наконец Федоров отмер. — Это тебе к попу надо, товарищ матрос. На Большом проспекте, в Андреевской церкви, отец Сергий служит, к нему бы и шел, раз нагрешил. Он бы на тебя епитимью наложил попроще. Стукнулся бы ты, к примеру, раз триста лбом об пол, и все грехи твои тяжкие отпустились бы. А я вообще еврей, я-то тебе чем могу помочь? — Я не так нагрешил. Мне именно к вам и надо. — Зовут тебя как, грешник? — усмехнулся Федоров. Высоченный, широкий в плечах, с ясным внимательным взглядом матрос нравился ему все больше и больше. — Евстигнеев Иван, матрос-пулеметчик третьей бригады Балтийского флота, — на одном дыхании гаркнул тот. — Ваня, значит, — Федоров затушил папиросу. — Пулеметчик. Первым номером? — Никак нет, товарищ командир, вторым! — Ты чего орешь-то? — поморщился Федоров. — Я ж не глухой. Пришел, вроде, нормально говорил, теперь кричишь, как блажной. Садись давай. Евстигнеев сел. — Выкладывай, в чем твой грех. Или вот закуривай, — Федоров протянул портсигар. Евстигнеев вынул папиросу, закурил. По тому, как у него тряслись руки, как он прямо и скованно сидел на стуле, Федоров понял, что тот непривычный к подобного рода обращению. — Не стесняйся, Ваня, расстрелять я тебя все равно не расстреляю. Рассказывай, — он улыбнулся и похлопал Евстигнеева по ладони. — Я, товарищ командир, революционный закон нарушил, — тяжело вздохнул тот. Федоров мигом стал серьезным. — Что значит "нарушил"? Ты что натворил-то, парень? — На буржуйскую вечеринку ходил, — мрачно сообщил Евстигнеев и покраснел. — И все? — хохотнул Федоров. — Ну, сходил и сходил, ко мне-то зачем приперся? Ваня Евстигнеев покраснел еще сильнее и чуть слышно поведал о сути своего грехопадения: — Там мужики одни были, в дамское платье переодевались. Я вот курсисткой был. — Курсисткой? — тут Федоров уже неприлично громко захохотал. — А что не смолянкой? — Рожей не вышел, — огрызнулся Евстигнеев. — На самом деле у них просто платья не нашлось подходящего. — Так это вы что, пьесу ставили? Я тоже вот в гимназии в театре играл, в «Венецианском купце». Знаешь такую у Шекспира? — Мы не пьесу. Просто переодевались и так проводили вечер, сценки комедийные представляли, песни, танцы еще были и ужин. Некоторые парами уединялись потом в комнатах или в номера ехали. — Мужчины? — прищурился Федоров. Ваня кивнул. — А ты? Ездил в номера? Или только в барышню переодевался? — Ездил, — тоскливо вздохнул Ваня и опустил взгляд. — Так ты, значит... Евстигнеев кивнул. — А от меня-то чего надо теперь? — нахмурился Федоров. — Так... Наказать разве не должны вы? Я же революционный матрос, а в таких местах бываю. Вернулся утром сегодня из «Англетера» и так мне совестно стало, что идеалы Революции предаю да со всякими «бывшими» вожусь. Вот и решил к вам идти. На гауптвахту посадите? Федоров присвистнул. — «Англетер», надо же! И с кем ты так кудряво отдыхал? — С князем одним. Бывшим князем, он сейчас тапером в кабаке где-то на Петроградке. Ценности распродает, оттого и деньги водятся, не все у него отняли, оказывается. — Молодой хоть, князь-то? — несколько ревниво спросил Федоров. — А как же, — вздохнул Евстигнеев, понимая, что расплата за содеянное будет тяжелой, и вряд ли он отделается гауптвахтой. Федоров забарабанил пальцами по столу, потом закурил еще папиросу. — Что же мне делать с тобой, Ваня? Ваня... Иванушка-дурачок. Вот если бы ты молчал, то и наказания бы не было. Революционные идеалы, надо же... Лет-то тебе сколько? — Двадцать два. — Двадцать два... — эхом повторил Федоров. — А все еще честный, справедливости ищешь в наше неспокойное время. Вот что, Ваня, на гауптвахту я тебя сажать не буду. Не преступление это вовсе, а так, дурость твоя. Евстигнеев вскинул на него удивленный взгляд. — Дурость не потому, что курсисткой переодеваешься и в «Англетер» ездишь. Дурость, что ко мне пришел и рассказал об этом, совсем меня не зная. Опасно это, Ваня. Но! Наказать тебя за глупость все равно надо, а потому пойдешь сейчас к дежурному, возьмешь у него метлу и выметешь плац до идеального состояния. Это первое. — Ветер там, — брякнул Евстигнеев. — А это уже, Ванечка, меня не касается, — развел руками Федоров. — Значит, первое есть. Теперь второе. Вечером придешь по этому адресу на Васильевский. Третья линия, дом бывшего купца Гаврилова, в первом этаже магазин дамского платья, не перепутаешь, там зонтик в витрине еще. Парадный вход у нас досками заколочен, по черной лестнице пойдешь. Осторожнее там только — из четвертого этажа кухарка вчера утром помои на лестнице разлила, так никто не убрал до сих пор. А там темно у нас, не вляпайся ненароком. Моя квартира в третьем этаже, номер восьмой. Стукнешь три раза. В восемь ровно жду тебя. Пропуск сейчас выпишу. Федоров вырвал из блокнота лист, красным химическим карандашом что-то написал на нем, потом тиснул печать и поставил чернильной ручкой подпись. — Держи, — протянул он листок Евстигнееву, — вот с ним и пойдешь. Ни один патруль не остановит.

***

Без четверти восемь Ваня Евстигнеев стоял перед огромным четырехэтажным кирпичным домом с эркерами. Все освещение вокруг составлял подслеповатый газовый фонарь, отчего-то уцелевший среди своих подбитых собратьев. С Невы тянуло сыростью, ветер забирался под бушлат и неприятно покусывал. Парадный вход в доме был, как и говорил Федоров, заколочен досками. На досках висели обрывки плакатов, из которых ясно было только то, что необходимо кого-то бить и поднять на штык. Весь день Ваня подметал прелую прошлогоднюю листву на плацу, а ветер разносил ее вновь, присыпая снежной крупой. Периодически на плац выходил сам Федоров и, окинув взглядом фронт работ, неудовлетворенно хмыкал и наказывал мести дальше. Часам к шести Ваня насквозь промерз, спина, весь день полусогнутая, задеревенела, пальцы плохо слушались, зубы стучали, а язык и вовсе не ворочался. Больше всего на свете хотелось завалиться в казарму, упасть на жесткую койку и продрыхнуть до побудки, наплевав на ужин. Но в начале седьмого Федоров снова появился на плацу, уже уходя домой (жил он почему-то не в казармах вместе со всеми, а по тому самому адресу, который указал Ване), строго оглядел кучи мокрых коричневых листьев по краю, небольшие сугробы, успевшие взяться сверху корочкой, потом цепким взглядом окинул самого Ваню с головы до ног и сообщил, что проделанной работой он недоволен, но к восьми ждет у себя. «И только попробуй не явиться», — тихо и спокойно предупредил он Ваню, но угрозы в этих словах почему-то не было. Федоров велел приходить ровно в восемь, но ждать на холоде совсем не хотелось. Стоять на темной и грязной черной лестнице тоже не улыбалось. В конце концов, ничего страшного не произойдет, если он явится немного раньше. Ваня собрался с духом и вошел в подворотню. Вопреки ожиданиям, черная лестница не была такой уж грязной и отвратительной, как рисовало ее воображение, даже помои были убраны. Ваня поднялся на нужный этаж. Квартира была всего одна, та, в которую его пригласили. Стукнул три раза. Долго никто не открывал, и Ваня стукнул еще раз. Снова молчание. Ваня прислонился к обшарпанной грязной стене. Хотелось курить, но папиросы остались в казарме. Он забыл их — в такой спешке собирался, как будто на свидание, хотя на них не был уже много лет. Последний раз еще студентом на вечере у какого-то поэта познакомился с молодым офицером, потом они гуляли с ним по зимнему ночному Петрограду, и офицер читал ему стихи Волошина. Потом они целовались в парадном его дома на Садовой, а в квартире этого офицера случился Ванин первый раз. Странно было вспоминать далекое, почти мирное время теперь, стоя у закрытой двери на темной лестнице. И все же Ваня ждал чего-то необыкновенного от предстоящего вечера. Шестым чувством понимал, что Федоров не зря вызвал его к себе, вспоминал, как тот странно смотрел на него, какой огонек загорелся у Федорова в глазах, когда Ваня рассказал ему о поездке в «Англетер» с молодым мужчиной, про переодевание в барышню. В душе появилась смутная, призрачная надежда на что-то приятное, волшебное. Такое у него было лишь однажды, когда он гимназистом еще влюбился в одного из друзей отца. Тот ответил взаимностью, но очень ненадолго, потому что боялся. И тогда Ваня стал бояться тоже. А после Революции перестал, потому что многое стало можно, на многое закрывали глаза в кровавом угаре, в ожидании скорой смерти, в распоясавшемся безумии. Он еще раз взглянул на часы. До восьми оставалась одна минута. Ваня напряженно следил за секундной стрелкой, досадуя на ее медленность. Восемь. Он снова трижды постучал, и сразу же, как будто за ней специально ждали, дверь открылась. — Я велел тебе прийти ровно в восемь, — Федоров смотрел на него снизу вверх, но Ване казалось, что все наоборот. Что это он маленький мальчик и должен отчитываться за непунктуальность. — Это же ты стучал недавно? Ваня кивнул. — На первый раз прощаю. Раздевайся и проходи, — Федоров указал на стойку с крючками. — Горничной у меня нет, да и ни к чему она. Кухарка вот только приходит иногда, но напоить тебя чаем я и сам могу. Ваня стащил бушлат, оставшись в форме. Ему стало неловко — хозяин квартиры был в халате, очень по-домашнему, и Ване казалось, что он никак не вписывается в обстановку. Он прошел в столовую. Чай уже был готов. Федоров кивнул на один из стульев у круглого, застеленного мягкой скатертью с бахромой, стола. Ваня сел, чувствуя себя очень неуютно. Федоров сел напротив, придвинул к себе чашку, но больше к ней не притронулся. — Тебе к лицу форма, — от пристально посмотрел на Ваню, прожигая взглядом насквозь. — Но я тут думал целый день о тебе в женском платье. Интригующая мысль, не так ли? Ваня стиснул зубы и уставился на чашку. Что вообще Федоров задумал? Велел прийти к нему, чтобы обрядить в платье? А потом что? Неужели он тоже такой? Как сам Ваня? И догадки окажутся верны? — Пойдем, — скомандовал Федоров и вышел из столовой. Ваня молча последовал за ним. В спальне на кровати лежали дамские панталоны, тонкая шелковая сорочка, отороченная кружевом, корсет, пара чулок с поясом, через выцветшую китайскую ширму было перекинуто летнее батистовое платье нежно-желтого цвета с оборками. На полу у кровати стояла пара туфель. Ваня закусил губу и неуверенно взглянул на Федорова. — Тут не весь комплект, но для начала сойдет. Надевай. Можешь пройти за ширму, если хочешь, — бесстрастным голосом сообщил тот. — Вы меня для этого пригласили? — хрипло спросил Ваня. — А если размер не подойдет? — Если бы ты не явился требовать наказания, не пришел бы сюда. Должно подойти, костюмерные в театрах богаты на такие платья. Иди и одевайся. Я все еще твой командир, а приказы не обсуждаются, — Федоров скользнул по нему равнодушным взглядом. — Если помощь будет нужна, зови. Ваня кое-как сгреб в кучу вещи и на негнущихся ногах ушел за ширму. Ситуация была очень странной. Когда он шел сознаваться в своих «грехах», он рассчитывал совсем на другой поворот. Гауптвахта, выговор, товарищеский суд, да даже тюрьма — все, что угодно, но не то, что командир накажет его таким вот образом. Он разделся и скинул свои вещи на пол. Грубая темная матросская форма смотрелась нелепо рядом со всеми этими кружевами, оборками, легкими игривыми тканями. Ваня уселся на табурет, взял один чулок, собрал его в гармошку и примерил к ступне. Одеваться в женский наряд ему приходилось второй раз в жизни. И сейчас это было совсем не так, как в первый. Тогда ему помогал тот самый князь, с которым он потом и уехал. Это было частью игры, перемежалось шуточками, ласковыми щипками, поцелуями и даже весьма откровенными ласками. Сейчас помогать ему было некому, попросить Федорова он не решался, поэтому пришлось справляться самому. К счастью, чулок удалось натянуть с первого раза. Со вторым было уже проще. Следом надел пояс и пристегнул чулки. Дальше перед Ваней встала дилемма: надевать короткие панталоны с кружевом или оставить их. С одной стороны лишняя одежда, наверное, только помешает тому, что он собирается сделать сейчас. А с другой, на них был такой пикантный разрез, что, скорее всего, и не помешает вовсе. Решено было все-таки надеть их. Следующий выбор был еще тяжелее: сорочка на тонких бретелях или корсет. Застегивать корсет самому было неудобно, обращаться к Федорову все еще не хотелось, поэтому Ваня плюнул на все и надел сорочку. Наверное, на его широкой груди она смотрелась комично, но сейчас выбора не было, тем более, все будет скрыто платьем. Дернул же его черт пойти и покаяться в своих глупостях. Никто из сослуживцев не знал, не знали бы и дальше, если бы не его беспокойная совесть. Обряжайся теперь в платье. И главное, тот князь, с которым они ездили в номера, был милым и приятным, нравился ему, а вот Федоров... Не было в нем какой-то особой красоты или стати. Невысокий, по сравнению с Ваней, лысый, с огромным носом и цепким колючим взглядом — объективно не писаный красавец. Но Ваню к нему тянуло, как магнитом. Он обратил внимание на Федорова еще две недели назад, когда он выстроил их всех на плацу и прочитал на пронизывающем ветру лекцию о гидре мирового империализма. С ним хотелось познакомиться ближе, поговорить и поспорить. А теперь вот хотелось разного запретного и стыдного. Ваня и представить себе не мог такого две недели назад, а вот случится же, и притом скоро. Он кое-как натянул платье. Теперь его нужно было застегнуть на спине, и вот с этим он в одиночку бы не справился. — То-товарищ Федоров, — позвал он, — тут платье... Федоров заглянул за ширму. Ваня увидел, как блеснули его глаза, как он закусил губу и тут же отвел взгляд. — Повернись, — буркнул он и сам повернул Ваню спиной к себе. — И можно просто Мирон, пока мы здесь. — Так командир же, — заикнулся было Ваня. — Значит, это приказ. Пока ты здесь, называешь меня по имени и на ты. Ясно? — тяжело ответил Мирон. — Так точно, — выдохнул Ваня. Ситуация начала его странно заводить. — Обувайся и выходи, — велел Мирон и сам ушел. Ваня очень быстро надел туфли, оглядел себя в зеркало. В целом он остался собой доволен. Если не считать роста, широких плеч и щетины, из него вышла бы очень симпатичная барышня. Голос, конечно, грубоват, но так ведь и барышни сейчас разные бывают. Выходить было страшно. На всякий случай он прочитал первую пришедшую на ум молитву для путешествующих, перекрестился и вышел. Мирон сидел на кровати. Спокойный, с прямой спиной, как будто бы равнодушный ко всему. Но его волнение выдавал бегающий взгляд и руки, сжатые в кулаки с побелевшими костяшками. — Покрутись! — велел он Ване. — Хорош! Был бы девкой... Но то и хорошо, что не девка. Иди сюда. Ваня подошел и замер в ожидании дальнейших распоряжений. Мирон встал, обхватил его руками за шею и чуть наклонил к себе. — Никаких больше вечеринок, понял меня? — прошептал в самые губы, а потом поцеловал. Ваня в этот момент сообразил, что стоять столбом неправильно, обнял Мирона за плечи, ответил на поцелуй. Мирон целовался жадно и откровенно, нагло проникая языком в рот, почти вылизывая, прикусывая Ванину нижнюю губу. Ваня подумал, что если он так целуется, как же он тогда все остальное делает? Он огладил плечи Мирона, скользнул вниз по бархату халата, прижимая к себе. Мирон в долгу не остался и тоже с нажимом провел по Ваниной спине, нащупывая крючки платья, расстегивая их. Застежки не везде поддавались, и некоторые крючки Мирон просто вырвал с мясом. Он оторвался от Ваниных губ, стянул платье с плеч, погладил обнаженную кожу, прижался губами к ямке возле ключицы, слегка прикусил и потянул платье дальше вниз. Ваня потянулся к поясу его халата, развязал. Под ним ничего не было. Он распахнул полы халата, огладил живот Мирона. И тут же получил по рукам. — Не лезь. Будешь трогать, когда я скажу, — осадил его Мирон холодно. Дернул платье, и оно упало на пол. Мирон отошел на полшага и с удовольствием посмотрел на Ваню Коротенькая сорочка доходила до середины бедра, из-под нее кокетливо выбивались оборки панталон и подтяжки, на которые крепились чулки. Мирон прищурился, скинул халат и остался совсем голым. Ваня невольно кинул взгляд вниз и взмолился, чтобы самому не отреагировать на Мирона так же, как тот сейчас реагировал на него. — Снимай ее, — Мирон провел рукой по сорочке, стянул с плеча одну бретельку, погладил плечо мягкими округлыми движениями. — Тебе без нее лучше. Ваня послушно стянул сорочку через голову. Это простейшее действие возбудило его, и теперь разрез на панталонах пришелся очень кстати. Мирон протянул руку и обхватил его член. — Хорош. И только мой, — он посмотрел Ване в глаза. — Повтори. Чей? — Твой, — кивнул Ваня. — Если узнаю, что ты с кем-то еще, — Мирон обхватил его за горло ладонью, немного надавил, — путаешься... — Ни с кем больше, никогда, — выдохнул Ваня. Мирон убрал руку, провел по его губам большим пальцем. — Сколько мужчин у тебя было? — Трое, — Ваня встретился с ним взглядом, понял, что тонет. — Ты был...? — вопросительно начал Мирон. — Сверху, — Ваня сглотнул, — всегда сверху. — Значит, почти лишение невинности, — Мирон провел рукой по его члену несколько раз, вызывая полустон-полувсхлип. — Но наказать все равно надо. Ты же за этим пришел. Раздевайся, только чулки оставь. — Теперь спиной повернись и руки назад, — велел Мирон, когда Ваня остался в одних сползающих чулках. Ваня почувствовал ладонь на спине. — Что это? Секли тебя? Ваня вспомнил про несколько побелевших уже шрамов. Было дело, секли, еще в мировую. Он ушел добровольцем, а потом втянулся в идеи революции, взял почитать у кого-то книгу, передал другому товарищу, а вскоре был обвинен в распространении запрещенной литературы и бит плетьми. Всего десять ударов, а шрамы на всю жизнь. Ему еще повезло: двоих человек, его ровесников, били шомполами и вскорости комиссовали по инвалидности. — За что секли? — повторил Мирон, проводя пальцем по одному их шрамов. — За дело, — буркнул Ваня. — Я буду аккуратнее и нежнее, тебе понравится, — в самое ухо прошептал Мирон и прижался к нему, так чтобы Ваня почувствовал все. Потом он опустился на колени и сам снял с Вани чулки, сопровождая это поцелуями. Ваня по-прежнему стоял с руками за спиной и не двигался. Им овладели противоречивые чувства: с одной стороны приказы Мирона, с другой очень нежные ласки, с третьей предстоящее наказание и еще это неясное «лишение невинности» с четвертой. Как вести себя, Ваня не понимал и решил, что самым благоразумным будет беспрекословно подчиняться Мирону. Наверное, тот знает, что делает. Мирон поднялся и одним чулком связал Ване руки за спиной. Крепко, но не больно. Наверняка, узел был морским и развязывался при желании очень легко. Но как раз такого желания у Вани сейчас не было. — Это только начало, мой хороший, — прошептал Мирон. А потом Ваня услышал звонкий шлепок и почувствовал ладонь на заднице. Ему не было больно. Неожиданно, да, но не больно. Скорее, приятно и интригующе: не угадаешь, будет ли следующий шлепок, по какому месту и с какой силой. Мирон шлепнул его по заднице еще раз. Ваня шумно выдохнул и подался за ладонью. — Значит, нравится, — негромко констатировал Мирон. — Тогда продолжим твое наказание. Только нужно молчать. Понимаешь, Ваня? Ни звука. Мирон поднял с пола второй чулок, свернул его и засунул Ване в рот на манер кляпа. Посмотрел ему в глаза. — Что-то у тебя, Ванечка, взгляд такой... Нагловатый, я бы сказал, взгляд. Ты ведь с повинной пришел. Очи надо держать долу, как подобает грешникам, а у тебя одна дерзость в глазах. Мирон снова встал за спиной. В этот раз было больнее. Но самое странное и стыдное заключалось в том, что ему нравилось, член не падал, а вроде бы стоял еще крепче. Шлепки будоражили и заводили. Без перерыва пульсировала мысль «ни звука», но один стон все равно прорвался. — Ну как же так, Ваня? — укоризненно, как будто это была какая-то оплошность вроде просыпанной соли, спросил Мирон. — Сказал же — ни звука. Это так просто. Или тебя отвлекает что-то? Так я это исправлю. Он прошел к гардеробу и достал черный платок, потом вернулся к Ване. — На кровать и на четвереньки. Задницу повыше, — велел Мирон. Он развязал Ване руки и легко подтолкнул в сторону кровати. Ваня встал, как ему было велено, опираясь на локти. Мирон подошел и связал ему запястья уже впереди. Потом приподнял лицо за подбородок, внимательно посмотрел. — Какие губы! — вздохнул, как будто сожалея, и завязал глаза. Ваню охватил страх. Он не мог пошевелить руками, не мог ничего сказать, ничего не видел. Впервые в жизни он ощущал себя полностью беспомощным. Забилась трусливая паническая мысль, что Мирон сейчас может сделать с ним все, что захочет, что он впервые полностью во власти другого человека. Сердце застучало сильнее и, кажется, даже громче. Пульс на запястьях стал отчетливее, по телу пробежал неприятный озноб, на лбу и на загривке выступил пот. Ване на секунду показалось, что он сейчас просто свалится без сознания, и на этом все будет кончено. Те его тайные фантазии и желания, которые сегодня могли осуществиться, так и останутся в голове. Мирон не захочет иметь с ним ничего общего. Зря он вообще явился к нему. Как раз в тот момент, когда Ваня уже был готов вытолкнуть кляп, на его спину, между лопаток, опустилась ладонь. Ласково погладила, прошлась дальше, к пояснице. Над ухом раздался успокаивающий шепот. — Все хорошо, Ванечка. Я не сделаю ничего такого, что тебе не понравилось бы. Расслабься. Ладонь скользнула дальше, между ягодиц. Ваня вздрогнул. Там его еще никто никогда не касался, и ощущение было новым, непривычным, но щекочущее-приятным, хотелось повторить его, и он выгнулся сильнее, подставляясь под пальцы, за что получил шлепок по заднице. — Я решаю, когда и сколько ласки ты получишь, — жестко обрубил Мирон все его дальнейшие действия. Вслед за этим, то ли подтверждая, то ли противореча своим же словам, Мирон обхватил ладонью его член, с нажимом провел вверх, до головки, сжал ее пальцами и отпустил. — Думаю, ты готов. И запомни, Ванечка, — холодно сказал Мирон, ущипнув его за задницу, — я не поп, грехи не отпускаю, но наказать, накажу. Накажу так, что тебе будет хотеться еще. Тебе и сейчас хочется, правда ведь? Ваня чувствовал, что краснеет. Потому что да, ему ужасно хотелось. И в этот же момент на задницу звонко опустилась ладонь. — Первое — за наивность и глупость. Чтобы не приходил наобум к кому попало. На моем месте мог бы оказаться кто угодно, Ваня. И не со всеми исход получился бы таким приятным. Ласковые холодные пальцы пробежались по спине и тут же пропали. Хотелось еще прикосновений, шлепков, но пожестче. Мирон отошел куда-то и сразу вернулся. — Если будет совсем больно, головой помотай, — сказал он. Ваня сначала не понял почему, а потом по телу внезапно растеклась острая боль. Ваня вспомнил это ощущение: кожаный ремень. Его однажды пороли еще в детстве за утащенные конфеты у кухарки из-под носа. Конфеты были шоколадные и вкусные. А в памяти надолго осталось это ощущение ремня на заднице. Но оно странно переплеталось с удовольствием от конфет и в конце концов почти слилось с ним. Вот и сейчас вместе с болью пришло удовольствие. От того, что он делал что-то запретное, то того, что теперь его за это наказывают, от того, что делает это охрененный мужик. От того, что возможно, будет после. Его будут иметь в задницу, в самой сладкой позе, в какой он сам любит драть других мужиков. А он будет только прогибаться, чтобы в него вошли глубже, сильнее, жестче. Он окажется на их месте, он наконец поймет, почему они так стонут и просят еще. За первым ударом последовал второй, третий. Удовольствие стало острее, его хотелось все больше. Он думал, что Мирон будет еще что-то говорить, но тот молчал. Ваня улавливал краем уха только его дыхание, тяжелое и прерывистое. Ремень чуть свистнул в воздухе и задницу обожгло болью. Ваня сильно прогнулся в спине, открываясь, желая получить еще немного того запретного удовольствия, которому он предавался прошлой ночью. Потерся головкой о гладкое покрывало на кровати. — Второе, Ваня, если ты спустишь сейчас, наказание будет дольше и неприятнее. Я скажу, когда будет можно. Это было весьма вовремя — ему до одури хотелось кончить. Взмах — и задницу снова обожгло болью. — Третье: революционному матросу не пристало болтаться по всяким буржуйским вечеринкам и переодеваться в бабу. Не в театре. Еще удар. — И в номера с кем попало ездить тоже — ты не портовая шлюха. Еще один. — Ты только мой. Вот это запомни на всю жизнь. И еще. Ване казалось, что он весь горит, он прямо чувствовал, как на заднице вспухают багровые полосы, как жжет кожу. Член налился, и желание спустить, хоть прямо на эти белые простыни, стало до того сильным, что Ваня еще прогнулся в пояснице, чтобы хотя бы головкой потереться. Раз! И новый удар, уже слабее, но на истерзанную задницу и его было с лихвой. Ваня вспомнил, о чем говорил Мирон, и помотал головой. Тот, видать, и сам сообразил, что переборщил. Вынул кляп и спросил даже как будто ласково: — Совсем хреново, Ванечка? Ваня промычал в ответ, соглашаясь. — Я сейчас, погоди, мой хороший. Мирон вышел куда-то. Ваня слышал, как хлопнула дверь в одной из комнат. Вскоре он вернулся. Следующее прикосновение сначала обожгло его хуже открытого огня, но уже через пару секунд Ваня понял, что это лед. Мирон водил куском льда по его заднице, жжение утихало, но возбуждение от контраста ощущений только стало сильнее. Неожиданно этот лед ткнулся между ягодиц и заскользил вниз. Ваня затаил дыхание, испугавшись, что Мирон просто вставит ему в задницу ледышку, но этого не произошло. Мирон кусочком льда обвел ему яйца, заскользил по члену. — Чтобы ты, Ванечка, не кончил так быстро. У меня еще планы на тебя есть, — услышал он искушающий шепот. А потом эта же ледышка, уже сильно подтаявшая прикоснулась к его губам. — Оближи и пососи немного. Ваня покорно выполнил все. Оказалось, что лед совсем не унял желания, а наоборот, распалил его еще сильнее. Мирон это тоже заметил. Ваня почувствовал, как горячая влажная ладонь обхватила его член, как большой палец погладил головку, слегка надавливая. Очень захотелось толкнуться в эту ладонь, но слова Мирона о том, что он решает, когда и сколько Ваня получит ласки, все еще звучали в голове. — Скажи мне, как сильно ты хочешь, чтобы я тебя взял, — приказал Мирон. Его голос звучал почти ровно, но все равно немного дрожал, выдавая волнение. — Очень сильно, — просипел Ваня. — Неправильный ответ. — Мирон свободной ладонью несильно шлепнул его по яйцам. — Ужасно хочу. — Все еще неверно. Я жду, когда ты будешь меня умолять. Искреннее умолять, Ванечка, со всей страстью, на какую ты способен. Следующий удар был сильнее и слаще. Ваня шумно выдохнул сквозь сжатые зубы. Мирон начал дрочить ему, перемежая ласки шлепками по яйцам. Понадобилось совсем немного времени, чтобы Ваня действительно захотел умолять его. — Ну что, Ванечка, теперь сильнее хочешь? — в голосе Мирона он услышал довольную усмешку человека, заранее уверенного в положительном ответе. — Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал? — Все... Все, что хочешь, — простонал Ваня. — Как скажешь, мой хороший, — и Мирон прикоснулся пальцем к его входу, надавил, но палец вставлять не стал. — Такой красивый, такой невинный и порочный одновременно. Только мой. Палец исчез. Ваня услышал, как открылась какая-то бутылка, потом — будто что-то выплеснули. Мирон снова коснулся его пальцем, но теперь уже скользким, погладил вокруг и вставил. Ощущение было очень странным, непривычным. Ваня замер, ожидая дальнейшего. Желание начало утихать, уже не так сильно хотелось, чтобы Мирон взял его. Мирон вынул палец, и почти сразу коснулся вновь, теперь уже размазывая что-то скользкое по его заднице. — Что это? — сдавленно прошептал Ваня. — Тебе не все равно? — свободной рукой Мирон довольно сильно шлепнул его опять по заднице. — Вопросов задавать не велено. Он вставил один палец полностью, покрутил его, немного согнул. И Ване действительно стало все равно на все, кроме этого пальца, кроме удовольствия, которое он дарил. Он опять стал прогибаться, выпячивать задницу вверх, чтобы насадиться сильнее. — Стой ровно, — грубо осадил его Мирон и снова ударил, кожу опять защипало. — Или вышвырну на улицу, а завтра накажу уже по-другому. Это было невероятно сложно. Стоять спокойно и не подставляться, не стонать, даже дышать ровно, в то время как Мирон натурально измывался над ним. Трахал пальцем, растягивал его, другой рукой ласкал член, снова доводя до того состояния, когда Ваня готов был умолять. Он добавил второй палец, плеснул еще немного чего-то скользкого. Движения стали резче, быстрее. Ваня кусал губы, сжимал кулаки, впиваясь ногтями в ладони почти до крови, но терпел. Пальцев стало три, к этому времени голова уже шла кругом, в ушах шумело, руки затекли, но и прерывать сладкую пытку не хотелось. Мирон как будто знал, в какой момент нужно остановиться, в какой ускориться, чтобы держать Ваню на крючке, чтобы он не кончал и изнывал от удовольствия. Когда стало казаться, что этому не будет конца, Мирон вынул пальцы, потом сдернул повязку с глаз, развязал руки. — А вот теперь, Ванечка, все, что ты хочешь. Он встал на колени возле кровати, притянул Ваню за подбородок к себе и поцеловал. Нежно, чувственно, как будто не он совсем недавно порол его. Отстранился и пристально посмотрел на Ваню. — Вы-выеби меня, — задыхаясь, попросил Ваня. — Пожалуйста, сейчас. Мирон резко поднялся. Ваня услышал, как кровать скрипнула под ним. И почти сразу почувствовал, как Мирон толкнулся в него. Сначала немного, на пробу. Ваня дернулся от неожиданного и не совсем приятного проникновения и со свистом втянул воздух. — Потерпи, мой хороший, — Мирон погладил его бока успокаивающе и задвинул дальше, уже на полную. — Бляяяяяя, ссссука! Вытащи! — заорал Ваня и машинально подался вперед, чтобы избавиться от ужасного тянущего ощущения и прибавившейся к нему боли. — Шшшш, потерпи, Ванечка, потерпи, все будет хорошо, — Мирон навалился на него, начал оглаживать плечи, целовать, — Не могу вытащить, не сейчас уже. Ты такой сладкий, такой узкий, Ваня, с ума схожу от тебя. Тебе понравится, обещаю. — Пока не особо. Почему другим нравилось-то, — зашипел Ваня: ласки Мирона его не расслабляли, а наоборот — раздражали еще больше. — Ты поймешь, Ваня, поймешь. Расслабься, на минутку всего, не зажимайся так, — Мирон выпрямился, одной рукой продолжая удерживать его за бок, другой скользнул вниз, обхватил наполовину опавший член, начал дрочить. — Главное, расслабься, Ванечка. Вот, уже лучше. Лучше же, да? То ли помогла дрочка, то ли Ваня на самом деле расслабился, но ему стало легче. Мирон не двигался, давая ему привыкнуть, ласкал член, дразнил головку большим пальцем. — Давай уже, — выдохнул Ваня. В конце концов, надо было понять, от чего сходили с ума те мужчины, с которыми он был сверху. Не может быть, чтобы они его обманывали. Это удовольствие невозможно подделать. Мирон плавно двинулся назад и почти вышел из него. Потом чуть вздернул его вверх и снова вставил, немного изменив угол. И неожиданно стало приятно. Не феерически или потрясающе, но гораздо приятнее, чем минуту назад. Почти так же хорошо, как когда пальцы Мирона были внутри. Ваня шумно выдохнул и подался назад, немного насаживаясь. Мирон снова толкнулся и стало еще приятнее. Слаще, лучше. Ваня еле слышно застонал. — Нравится? Ванечка, сейчас будет еще лучше. Ты, главное, реагируй, помогай мне, — Мирон наклонился и поцеловал его между лопаток. — Сладкий мой, хороший. Он равномерно двигался, чуть ускоряясь, и с каждым толчком Ване становилось лучше и лучше. Ему теперь хотелось подмахивать, прогибаться, не молчать, тем более, что одной рукой Мирон все так же помогал ему. Пот катил градом, дышать становилось тяжелее, сзади так же тяжело дышал Мирон, вбиваясь в него все сильнее и быстрее. По его резким отрывистым движениям Ваня понял, что тот уже на грани. Он и сам хотел кончить, но чего-то недоставало, совсем чуть-чуть, чтобы сорваться в штопор и рухнуть отвесно вниз, расплыться в удовольствии. Мирон как будто почувствовал это, сильнее сжал пальцы на его члене, замедлился сам, но Ваню стал ласкать быстрее, так, как именно сейчас было нужно. — Хочешь кончить? Уже можно, — будто сквозь вату донесся хриплый голос. — Давай, сейчас. Это не был приказ, но его хотелось исполнить беспрекословно. Наверное, на простынях останутся пятна, или Мирон не уберет руку? Ване плевать было, он кончал сладко и долго, впервые с ним такое. До этого хватало нескольких секунд и конец, а теперь он не чувствовал никакой пустоты, как раньше бывало. В этот раз удовольствие не хотело его отпускать. Или это Мирон виноват? Он наклонился, поцеловал между лопаток, потом плечи, прикусил загривок и зашептал. — Еще чуть-чуть, Ванечка, потерпи, мой хороший. А после этого начал вбиваться, и, странно, Ване не было неприятно, какой-то небольшой озноб все еще пробегал по телу, как будто такое послевкусие или легкий хмель. Толчки стали короче, резче, а потом Мирон просто прижался к нему, Ваня ощутил пульсацию внутри, а пальцы сжали его бока почти до боли. Мирон почти упал на него, тяжело задышал, потом осторожно вышел, лег рядом и притянул Ваню к себе и поцеловал в висок. — Спасибо, Ванечка. Ваня поморщился. Стало как-то неловко, он отодвинулся, сел, соображая, удастся ли избежать патрулей на обратном пути. — Куда собрался? — потянул его за руку Мирон. — В казармы, поздно уже. Боюсь, сегодня от гауптвахты меня даже ваш пропуск не спасет, — усмехнулся Ваня. — Оставайся со мной, — Мирон подвинулся к нему ближе, обнял за талию, прижался лбом к спине. — Утром придумаем что-нибудь, Вань. Кровать большая, да и тепло тут, а на улице... — Зачем сейчас это? Вы ж развлеклись вроде уже, да и я... — прервал его Ваня, но осекся, понимая, что сболтнул чего не следует. — Развлекся? Ты, выходит, за развлечением сюда приходил? — у Мирона в голосе появились опасные нотки. Ваня напрягся, понимая, что вот-вот что-то грянет. — Пошел вон отсюда. Мирон не закричал, он сказал это тихо, но предельно ясно. Возражать и объяснять что-либо не было смысла. Тяжело вздохнув, Ваня поплелся за ширму одеваться. Что ж, все правильно, так и должно быть. Они случайные любовники, ничего друг другу не должны, тем более, засыпать в одной кровати. Тогда почему так паршиво? Почему так трудно дается каждое движение? Почему тоска схватила за горло, хотя он еще даже из комнаты не вышел? Он совершил ошибку, брякнув про это «развлеклись». Сейчас стало очевидно, что для Мирона это не было просто развлечением, иначе он не полез бы обниматься, не предложил бы остаться до утра. Ваня оделся и вышел, не оглядываясь. Спиной чувствовал жалящий взгляд, но только ускорил шаг. Ему не повезло, и на Троицком мосту он наткнулся на патруль. Записка с печатью от Федорова не спасла, так что рассвет Ваня встретил на гауптвахте в камере-одиночке. Надзиратель попался добрый и в нарушение приказа дал ему три папиросы и спички, приказав курить только ночью. Трое суток Ваня видел перед собой только черные кирпичные стены и мелкую решетку. На четвертые в замке заскрежетали ключи, его выпустили и велели под конвоем явиться немедленно к заместителю командира батареи. — А сам где? — спросил Ваня у конвойного, гадая, куда мог подеваться Федоров. Черт, он хотел его видеть! Он скучал. Он столько передумал за трое суток и должен был объясниться. — Пьет. Три дня уже не просыхает. Говорят, несчастная любовь, — усмехнулся конвоир. — Бывает, — протянул Ваня, а сам ухватился за эту «несчастную любовь» как утопающий за соломинку. Что, если Федоров пьет из-за него? Если это он и есть «несчастная любовь»? В такое плохо верилось, но никто не мешал ему помечтать. Какие странные выверты судьбы иногда случаются. Несколько дней назад Ваня ни о чем таком и не помышлял, а вот теперь думал, что он-то уж точно влюбился. Бог его знает, что там с Федоровым, а вот сам он в командира втрескался, как мальчишка. Заместитель командира встретил его сухо и сразу же огорошил: — На берег тебя списывают, Евстигнеев. Можешь собирать манатки и валить. Откуда ты? — Из Царского села. — Недалеко, значит. Ну иди, чего встал столбом, — заместитель вздохнул. — Эх, вольный ты теперь человек, завидую даже. — Как списывают? По чьему приказу? Что вообще произошло-то? — наконец нашелся Ваня. — А я знаю? Сверху, — заместитель воздел глаза к потолку, — бумага пришла, так, мол, и так. За подписью, сам понимаешь, не просто бумажка. Штемпель даже имеется. Он помахал каким-то листом с черной расплывшейся печатью и размашистой подписью. — Да чьей подписью-то? — взревел Ваня. Он не понимал, что происходит. Кому пришло в голову списывать его на берег? И, главное, за какие провинности? Федоров руку приложил что ли? — Чьей надо. Все, не мелькай тут. Приказано, чтобы к вечеру тебя тут не было. И вот еще, к товарищу Федорову зайдешь. Он передал, что это приказ. Адрес, сказал, знаешь, — заместитель махнул рукой на дверь, показывая Ване, что вот теперь он действительно свободен, как ветер.

***

Гражданской одежды у него давно уже не было, поэтому Ваня плелся по улицам Питера все в том же бушлате. Серый, промерзший, голодный город просыпался. На него никто не обращал внимания, а вот сам он жадно ловил все детали нищенского петроградского быта. Теперь, когда он был свободен ото всего и мог вернуться к мирной жизни, вернуться в университет, к оставшимся друзьям, даже мрачные улицы казались ему прекраснее, а люди добрее. Знакомый дом, обрывки плаката на стене, подворотня. Первый этаж, второй, третий. Восьмой номер. Федоров не указал времени, к которому ждал Ваню, получалось, явиться можно было хоть когда. На робкий стук дверь сразу же распахнулась, как будто за ней ждали. Федоров действительно был пьяный, но Ваня не мог понять, насколько сильно. — Ванечка, я ждал тебя. Он прислонился к дверному косяку, мутным взглядом пробежался по Ване, потом отступил в темноту коридора и приглашающе махнул рукой. Кухня и та же скатерть с бахромой. Только на столе теперь высились пустые бутылки. Пока Ваня разглядывал их и подсчитывал, сколько же Федоров выпил за три дня, тот развернулся к нему и неожиданно трезво взглянул, а потом таким же ясным трезвым голосом задал вопрос: — В Мюнхене, Вань, есть отличные места для грехопадений. Давай вдвоем?