In the evening you will remember me

«В один вечер, ты

вспомнишь меня…»

Не было у них ни времени, ни мыслей и шло всё так закручено. И холод пробирал сильнее, и мороз был совсем диким, кусачим. Да и серый ненавидим был теперь намного сильнее. Руки красные приходилось прятать в карманы, а нос сопливый в чёрный переплёт, змеёй опутавший тонкую шею и узкие плечи, и казалось, что неотрывно наблюдают, дыры жгут во взмокшей спине, вспоминая, как выглядит чужой стан без этого толстого пуховика, как теплы и руки в дни ясного солнца и раскалённого от жары асфальта, как добра и мягка улыбка, не скрытая шарфом и как отточенны движения, когда опасность дышит в спину. Идеальный в своей слабости. И ведёт пьяно холодный ум и жёсткую игривость. Он признаёт его силу. Это, пожалуй, единственный человек, которого он во что-то да ставит. Единственный, кто крепко засел в голове. Он не помнит лица первого человека, которого видел в тех льдах и метелях. Не помнит лицо первой женщины, которая смотрела нежно и гладила невесомо, пуская непонятные искры по внутренностям. Это было давно и не нужно. Прямо, как боль в грудине и влага в серых холодных глазах. Беллрок учили его не привязываться, Нари учила его заставать мимолётность важных, и не очень, моментов, показывая людей с разных сторон. Было сложно. Сложно, когда тянуло познать и попробовать снова. Сложно, когда глухая боль, появившаяся однажды, ныла каждый раз, стоило только появиться мысли о людях и доверии. Скраэль понимал — люди не при чём, если смотреть на его к ним отношение на уровне личных обид, но никто не забывал о том, что люди сделали с планетой и этой причины должно быть достаточно, но Нари… Нари, смотревшая на людей, как мать, с заботой и лёгким укором, заставляла что-то теплом разливаться под холодной кожей. Она не злилась, пусть и чувствовала боль от смертей, чувствовала боль Земли и всё же была непреклонна в позиции о всепрощении, пусть и хотела много веков назад уничтожить мир. Хотела, но, как резкая вспышка злости, как когда ребёнок сделал что-то очень серьёзное и не простительное, пришло и спокойствие, когда понимаешь, что это просто ребёнок и ничего уже не поправить. Скраэлю хотелось также. Сколько напускного высокомерия, а что за ним? Ничего. Неполноценная пустышка. Беллрок спокойны, Нари мудра, а он… Просто шило в одном месте, только и может морозить, да шутки обидные кидать и ничего боле. Его даже не ставят ни во что, хотя Нари не скупается на привычную девичью заботу, ласково называя старшим братиком и это так мило даже для него, но показывать это конечно не стоит. Как молнией ударившее удивление, видя рядом со стариком его тоже удивлённого и совсем неизменившегося, такого очаровательного, это тоже нельзя показывать. Остаётся грустно поглядывать, пускаясь в пучину лучших воспоминаний, когда они играли в снежки и он кутал его в какую-то белую тряпку, не зная, что он даже холода не чувствует, но было приятно и странно тепло где-то под рёбрами, и сейчас этот ворох остылых чувств, похороненных достаточно давно по меркам людей и совсем недавно по его, вызывая былой трепет. Это совсем немного раздражает и заставляет глаза немного слезиться. Радует, что родной янтарный взгляд не наполнен ненавистью или чем-то похожим, лишь лёгким страхом и это заставляет сбавить обороты, откидывая лёгкой мягкой бурей, стараясь не навредить. Нари что-то говорила о втором шансе и возможности исправить, но желание притупить эмоции было оглушающим и когда он стоял рядом с печатями что-то очень сильно развязало ему язык, выливая наболевшее, зная что она точно поможет, это же Нари, его любимая младшая сестра. — Когда мы были моложе, всё было легче… Не требовалось практически ничего, правда и друг друга мы толком не знали, но это не мешало нам быть семьёй. — он смотрит на эти проклятые печати бытия с таким сожалением, что так хочется ответить, — Я не знаю, почему ты защищаешь этих людей и, наверно, стоило бы тебя послушать для начала, прости. Правда, прости. Мы так хотели сохранить то, что осталось от «семьи», что не видели абсолютно ничего. Я знаю, что ты злишься на меня, но пожалуйста, подскажи, что мне делать, это… Это так раздражает. Я не обращал на это никакого внимания, но стоило ему вновь появиться, как все эти чувства и ощущения вернулись обратно. — всё вокруг покрывается ледяной коркой и Скраэль необращает и толики внимания на то, что его сестра не стала бы молчать. — И так, начнём. — голос Беллрок обжигает сильнее, чем обычно и что-то вопит о том, что надо остановиться, но люди были бы немного везучими, если бы прислушивались к себе. Когда всё заканчивается, тьма непросветная и двинуться никак, остаётся парить где-то и отдохнуть, ведь большего не дано. Когда чьи-то горячие пальцы касаются его холодных, что-то фейерверком взрывается в груди и это чувство прекрасно, как бабочки, появляющиеся, когда он смотрит на улыбающегося Каспирана, водит ладони по горячему телу, касается губами чужих и это всё такое «вау», что словами не передать, Скраэль, собственно говоря, и не умеет красиво говорить, зато касается и действует очень красноречиво и постыдно, слушая чужие, несдержанные стоны и поскуливания, когда он дразнит мага особенно долго, проходясь по всем чувствительным точкам, улыбаясь на просьбы перестать мучать, но это не работает, ведь его, Бога, надо умолять и умолять очень хорошо, чтобы его щёки синели от смущения, но Дукси умеет, он знает и тоже пользуется слабостью Скраэля, а это в разы легче, ведь весь маг его слабость. Целиком и полностью. Каспирану и делать ничего не надо, чтобы Скраэль проявил активность, ему достаточно просто существовать и улыбаться по-своему очаровательно и хитро, затеивая очередную шалость, зная, что ему она полностью сойдёт с рук. Кажется, если бы Дукси уничтожил весь мир и всё живое Скраэль бы просто пожал плечами и счазал что-то в духе «новый сделаем». Это так. Ему не жалко. Его мальчик стоит намного больше мира и всего, что только есть. Его мальчик — сгусток чего-то приторного и взрывоопасного и это определённо нравится всяким Северным Ветрам. Его мальчик самое необходимое в дни, когда торчать в Ордене скука смертная и хочется взбудоражить кровь и Дукси знает чем занять его, чтобы ему точно не было скучно. Дукси знает, пожалуй, очень много и это хорошо, ведь не надо говорить смущающие вещи, можно лишь ерошить синие пряди, лежать в обнимку, потные, немного испачкавшиеся, но определённо счастливые, как тысячу лет назад, позврослевшие морально и совсем неизменившиеся в физическом плане. Да, так правильно, так хорошо

«Спасибо, что не забывал меня,

рогатик.»