Rises the moon

Такой мягкий, нежный запах волос родного человека. Разве может жалкий шампунь бить в голову на всю спальню так глубоко и сильно, что свежего воздуха не хватает как никогда. Конечно нет. Романтичные сказки. Он уткнулся всем лицом в макушку пушистых, ещё не уложенных волос и наполняет свою грудь чужим ароматом изнутри, представляя, что Джисон заполнил своей сладостью всю комнату, а не одну единственную кровать, рассчитанную на одного. Она рассчитана на одного, но никого из них это не волнует. Они даже не вспомнили, что, наверное, должны были почувствовать себя некомфортно на узком матрасе, пока переплетали ноги под прохладным одеялом. Их утро только начинается, когда единственное, что мешает снова провалиться в дрём — это лучи солнечного ореола, настойчиво льющие свой свет через плотную ткань задернутых штор. Утро начинается, когда в попытке спрятать отвыкшие от яркого света лица, они зарываются друг другу в шею, грудь и ключицы. Утро начинается, когда Джисон спрашивает, не хочет ли Минхо завтракать. Минхо хочет. Но возможно вместо голода он ощущал только желанный запах волос хана, который ещё домашнее ощущался вперемешку со свежим кофе, потому что Ли никогда не спешит приступить к еде и всегда спешит сварить только одну чашку капучино. Джисон каждый раз дарит тому застенчивую улыбку в благодарность, потому что знает, старший не любит кофе. С какого момента жизни Минхо стал принимать улыбку человека за самую высокую плату? Когда чужие волосы стали казаться воздушнее кучевых облаков? Он не вспомнит даже если захочет, но вспомнит, как, кажется, ещё недавно он был готов оскалиться на малейшее прикосновение. Процедить сквозь зубы самые разные угрозы, отмахивая чужие руки со своих плеч. тебе страшно? Наверное самое идиотское, что Минхо слышал за свою жизнь. Боялись только его. Темнота расступалась перед ним, а высота сокращала свои километры у его ног. Так почему какой-то сопляк почувствовал себя котом с девятью жизнями. Никто не осмеливался спросить, почему Минхо не позволяет дотронуться, поэтому он отвечал на этот вопрос только единожды, хотя и тогда никто не спрашивал. Отец пожалуйста ты делаешь мне больно перестань Может поэтому он больше не хотел отвечать на незаданный вопрос? Потому что его снова не услышат, сломают и заставят терпеть, проигнорируют, как надоедливого ребёнка. И может любовь к волосам Джисона началась тогда, когда тот судорожно отпустил минхоново плечо, тараторя про себя очередные глупости и извинения. Минхо все ещё не помнит. Зато помнит своё хорошо запрятанное удивление. Он долго ломал голову, если человек боится, зачем продолжает тянуть дрожащие руки сквозь холодные прутья тигриной клетки. Хан на это так звонко рассмеялся, что Ли забыл свой вопрос сразу, как бархатистый голос добрался до его головы и не вылезал с тех пор, подобно засевшей мелодии. Но он не признался себе в этом тогда, только снова обнажил клыки, выставляя себя страшным, могучим и непреклонным. Это почти сработало. Если тебя случайно заперли в школьной кладовой с ненавистным тебе человеком, ты предпочтешь забиться в противоположный угол, ожидая возвращения охранника. Никто, оказавшись в такой ситуации, не станет слушать болтовню надоедливого зубрилы, постепенно узнавая его с разных сторон. Но разве, если человек проболтался о том, что пишет песни, не каждому станет любопытно услышать любую из них? Хан Джисон был слишком смущен. Тогда, может, Хан Джисон будет достаточно готов хотя бы показать текст своих сочинений? Никто совершенно точно не болтает со своим врагом обо всем на свете в кладовой на крыше школы, и никто не восхищается талантами своего врага. Иногда самые абсурдные мысли подкрадывались из засады за спиной Может его руки не оставят ожогов? Невероятно дурацкая мысль, впитывающая отголосок надежды глубоко в грудь тигра. Но он больше не прикасался. Джисон больше не заставлял глаза бегать, а руки потеть в нервном ожидании тянущейся к голове Минхо ладони. Больше не заставлял его сердце пропускать сквозь себя ток в бесконечной паранойе. Это заставило Минхо волноваться. Почему он переживает. Разве это не то, чего он просил и хотел? Разве он не был готов разорвать любого, посмевшего схватит его в контакт? Как так вышло, что теперь этот контакт ощущался жизненно необходимым? Наверное это сильно напугало Джисона. Когда самый страшный старшеклассник в школе, однажды оказавшись в пустом кабинете, наклонил свою голову, подставляясь под заботливые руки. Хан не сразу понял, что от него хотят, только хлопал ресницами, открывая, и, так ничего и не сказав, закрывая рот. Я могу.? Ему ничего не ответили, только чужие покрасневшие уши заставили джисонов желудок упасть и допрыгнуть до сердца. Наверное это и был ответ, поэтому Хан не смел испытывать чужую уверенность в своём «разрешении» и поторопился протянуть руку к наверняка затёкшей голове. Потому что как бы он не хотел на самом деле поторопиться, его рука очень медленно приближалась к шелковистым волосам в тишине, нарушаемой собственным громким сглатыванием. Дрожащие пальцы плавно тонули в мягкости русого атласа, с трепетом запоминая ощущение бесконечной воздушности. Он вполне мог простоять так весь день, если бы не появилась сомкнувшаяся на запястье ладонь Минхо, мгновенно выдёргивающая в реальность. Он злится? Это было слишком для него, не так ли.? Вместо удара, пощечины или колкого слова Джисон ощутил только мягко переплетающиеся чужие пальцы со своими. Он не знает, кто из них двоих был больше шокирован бессознательным действием старшего. Никто не представлял, к чему это приведёт. Например к тому, что страх поделиться своим музыкальным творчеством уже не кажется таким душащим, зато интерес к чужому мнению охватывает сильнее с каждой написанной строчкой. Может любой другой человек бы заметил, что все рифмы как-то сами по себе ложатся красивыми словами, описывая кого-то конкретного, но Джисон не был так внимателен к себе, зато Минхо был внимателен к Джисону, и они оба вспыхнули, когда старший заметил эту маленькую особенность в лирике всех новых песен. Или никто не ждал этих неловких перемен между ними, Когда Минхо осознал, что Хану можно все, а тот, в свою очередь, не позволял себе ничего. Он злился на себя за то, каким был устрашающим, что запугал Джисона так сильно однажды и теперь не сможет уверить в своей дружелюбности. Никто не войдёт в клетку с тигром, даже если тот станет уверять, что безопасен. Или это была не злость, а сухой плачь ребёнка, наконец познавшего нежность чужой заботы, а теперь его надежду растоптали вместе с сердцем. Минхо никогда втайне не мечтал о проницательности Хана, он никогда не был благодарен Хану за его искренний шок после услышанного, ему никогда не хотелось поверить Хану, когда тот суетливо убеждал, что никогда не боялся старшего, и Минхо даже не ощутил волну облегчения, когда понял, что Хан не врет. Зато с тех пор младший не упускал возможности зацепиться за край верхней одежды своего хена, пока плёлся позади во время их уже привычной совместной прогулки. С тех пор он не осторожничал с прикосновениями и делал то, что ему хочется, а хотелось ему многого. Так что они оба привыкли к этой непринужденной атмосфере. К тому, что он может дотронуться до Минхо в любой момент, моментально и без раздумий. Воспроизводил все, что вбиралось в его дурную голову. От дружеского похлопывания по спине, до приторно нежного, мимолетного поцелуя в приоткрытые лепестки розовых губ. От сдержанного смеха после того самого хлопка, до смертельно долгого молчания после неосознанного поцелуя. Тишина оказалась слишком громкой. Джисон действительно боялся многих вещей. Например, одиночества, темноты, осуждения. Но все это казалось незначительным, мелким как пыль по сравнению со скорой реакцией Минхо, которой младшему не избежать. Когда он понял, что ничего не исправить, никак не отшутиться и не выкрутиться, только в панике сжимать лямки спадающего рюкзака, который вдруг стал тяжелее и шататься на ватных ногах, которые вдруг не выносят этой тяжести. Не лучше ли потратить последние силы на паническое бегство, контрастирующее спокойной лунной ночи? Возможно Хан способен признаться, что никогда не был решительным или смелым в своих поступках. Он никогда не мог похвастаться храбростью поднять руку в заполненном классе, пока всегда знал верный ответ. Потому что Хан абсолютно уверен, каждый из присутствующих обратит свой взгляд полный осуждения прямо на него, а кто-то обязательно прохихикает в кулах. Чужие глаза всегда казались угрожающими, ненавистными и наполненными ответной ненавистью, так что было проще забыть, что люди имеют по два глаза на лице, чем научиться выдерживать на себе этот взгляд. А Джисону никогда не хотелось увернуться от прищуренного по-кошачьи Минхо. Он не мог и не хотел забывать про существование его хищных глаз, зато он мог и хотел добровольно тонуть в них, желать, чтобы тот смотрел только на него. Хан сам не заметил в себе метаморфоз, поэтому позволял Минхо проявлять недоверчивость за двоих, когда рассказал ему, что совсем не против оказаться схваченным под его влияние. Но теперь Джисон бежит от этого влияния, адреналин добавляет ему скорость, а паника учащает пульс. Это от того, что он разогнался так сильно? Но, скатываясь спиной по стене своей ванной, он все ещё ощущал бурлящую кровь по всему телу, громкий стук под рёбрами и ещё более громкие собственные мысли. Хан убеждал себя, будучи запертым в собственной уборной, что не хочет видеть Ли сейчас, но зависимость от его глаз, лучезарной улыбки, тёплых рук и мягкого запаха корицы угнетала. А ещё более угнетал страх потерять все это навсегда по своей глупой ошибке. Прикосновения младшего всегда успокаивали Минхо, пусть Ли и не признавался в этом никому, кроме себя. Хотя он не сразу привык к чужим пальцам на щеке, непозволительно долго водящим незамысловатые узоры, не было смысла отрицать, он обожал это. Только однажды тепло джисоновой кожи оказалось обжигающим для Минхо. Сначала он этого испугался, пока не понял, что ожог, оставленный чужими губами, нагрел его щеки, уши, сердце, заставил дрожать пальцы, а глаза потерять способность закрываться. Он пытался не потерять сознание от хлынувшей к лицу крови и громкого стука в груди, не соображая что делать с тем, как Хан снова шептал какие-то извинения, прежде чем убежать со всех ног. Минхо пытался заставить тело послушаться, а голос вернуться, но все, на что ему сейчас хватало сознания — наблюдать за отдаляющейся фигурой все ещё распахнутыми глазами. Способность мыслить и шевелиться вернулась только когда в поле зрения не осталось ничего, кроме смеющейся над ним ночи. Близился экзамен, а Минхо никогда не был хорош в истории. Родители снова разыгрывали сцены друг другу в соседней комнате, а Минхо забыл обычно выручающие наушники в парке. Но единственное, что по настоящему заставляло его волноваться и переживать- были пропущенные Ханом звонки. Он не мог заснуть, хотя не слышал отцовских криков на мать под потоком своих мыслей. Он не мог заснуть, представляя одинокого, обнимающего колени в темноте своего страха Джисона. Представлял, как он шмыгает сквозь недолгие паузы. Вспоминал, с каким лицом тот убежал. Как в оленьих глазах отразились смертельный страх, отчаяние и паника. Минхо хотел доказать, что оступился и замер только из-за неверия в происходящее. Поэтому, когда он в следующий раз поймал Хана в его квартире заплаканным и узнал, что эмоция, которую тот распознал в лице Ли была отвращением, он уронил челюсть и, кажется, услышал ее стук о паркет. Минхо предпринял только одну попытку разубедить в этом абсурде младшего словами, поэтому, уже через долю мгновения, он накрывал чужие искусанные губы, целовал так, словно то был разбитый хрусталь, боясь навредить ещё сильнее и пораниться самому. Минхо редко находил красоту в вещах, потому что не искал, потому что рядом с Джисоном ее не приходилось искать Она окружала тебя снаружи, сжимала сердце изнутри и била в голову, подобно свежей сирени. Он считал смущение на чужом лице самым привлекательным, заалевшие щеки самыми очаровательными, но на этот раз позволил спрятать их в своей груди. Может быть он прижал его к своей куртке сильнее, чтобы Джисон услышал убедительно громкий стук сердца, может чтобы он не увидел идиотской улыбки, тянущейся на лице его хена. Мир далеко не всегда заботится о человеческом счастье. Бескрайнее небо обещает забрать надоевшее солнце в конце каждого дня, обещает осветить твою дорогу серебром ночной луны, но грезы все ещё будет слышно. Пусть тебе и больно, пусть ты устанешь в отчаянии бескрайних серых дней, листья продолжат чутко реагировать на ветер, а машины суетливо шуметь по улицам проснувшегося города. Но может ты поймёшь, что солнце не такое ненавистное, как тебе казалось, когда оно даст лишний повод утром зарыться лицом в тёплую шею. Может колыхающаяся листва больше не ощущается равнодушием этого мира, потому что заставляет улыбаться самый драгоценный подарок вселенной для тебя.