Изменения

Плечи мёрзнут, и Ито приседает, погружаясь в онсен по самую шею. Он опускает взгляд, пытаясь рассмотреть Кидо ниже пояса, но вода темная, непрозрачная — ничего не разобрать. Конечно, Ито может просто спросить, но угадать — или не угадать — самому интереснее, и он придвигается ближе, вглядываясь в неясные очертания тела в глубине. Кидо, конечно, замечает: усмехается, приглашающе разводит руками; от его движения по поверхности расходятся круги, вода колышется, идет рябью, мешая еще сильнее, и Ито просто опускает руку вниз. Угадывает: пальцы касаются не человеческой кожи, а гладкой чешуи. Она теплая и какая-то мягкая, Ито ведёт ней раскрытой ладонью, гладит — и Кидо жмурится, будто кошка, а не нингё. Запрокинутое к небу лицо такое спокойное, почти безмятежное: исчезла вся жесткость, появившаяся в Кидо с тех пор, как он стал отвечать за политику хана. Ито привыкает к ней, как привыкает к новому имени — легко и почти без усилий, но безмятежный Кидо — что-то редкое и оттого особенно ценное. — Не жарко? — Ито отчего-то думает, что рыбьему хвосту вода в онсене должна казаться слишком горячей. Прежде он не замечал, чтобы на источниках Кидо менялся — только в море или в реке, куда они они ходили плескаться с друзьями; там, где не увидит тайное никто посторонний. Но сейчас ночь, в онсене, кроме них, никого, и под пальцами Ито — сильный, гибкий хвост. Кидо качает головой, ложится на спину, раскинув руки, скользит по поверхности — чешуя в лунном свете кажется серебряной, хотя на деле она, Ито знает, цвета золота. Он со смехом пытается догнать Кидо, но где там — плавает тот… как рыба в воде, а Ито слишком разгоряченный и расслабленный. Кидо, дразнясь, переворачивается и делает круг, пользуясь тем, что у Ито нет такого красивого удобного хвоста — только человеческие ноги, которые, конечно, тоже очень даже ничего, но за нингё с ними не угнаться. Ему и не нужно: когда Кидо проплывает вокруг снова, Ито изворачивается и хватает его за кончик хвоста, тянет к себе, как дайкон из грядки. — Ах, так? — плавник изгибается слишком быстро, Ито не успевает увернуться от брызг. Они плещутся и дурачатся, как мальчишки, удравшие с уроков, отпускают себя, позволив забыть о делах и обязанностях, после изменений в правлении хана тех прибавилось. Устают быстро — сердце в горячей воде и без того колотится чаще, и, не сговариваясь, плывут к ступенькам. Ито любуется плавными движениями хвоста и неожиданно даже для себя просит: — Подождите. Кидо смотрит непонимающе, и приходится пояснить. — Хочу ещё посмотреть, — говорит Ито, поглаживая чешую. Не потому, что это необычно: Кидо, пусть он и ёкай, прежде всего — Кидо, он не диковинка, чтобы его рассматривать, как зверя в лондонском зоопарке. А потому, что красиво. Ито так и говорит: — У вас хвост красивый. И Кидо, собиравшийся что-то сказать, так и не произносит ни слова, качает головой — не в отрицании, а будто удивляясь. — Хорошо, — соглашается он, и Ито снова думает, что вволю наплававшийся Кидо — удивительно покладистый Кидо. — Можно? — все же спрашивает Ито, хотя им обоим ясно, что сам Кидо из онсена, будучи таким, не выберется, и, дождавшись кивка, подхватывает Кидо на руки. Изгиб хвоста ложится на локоть очень удобно, второй рукой рукой Ито держит Кидо под лопатки, и тот поначалу вцепляется в плечи, напрягается всем телом: вряд ли его когда-нибудь носили на руках, тем более — так, но не на спине же нингё нести, с хвостом-то? Камни, из которых сложен спуск, скользкие, Ито приходится ступать очень осторожно, чтобы не упасть самому и не уронить свою ношу — Кидо гораздо выше и не очень-то легкий. На миг Ито даже кажется, что он переоценил свои силы: колени ноют от напряжения при каждом шаге вверх. Но когда ступеньки заканчиваются, становится проще, и Кидо перестает так цепляться за его шею. Не расслабляется полностью — но Ито чувствует, как уходит напряжение из мышц, тело становится податливее, Кидо устраивается на его руках удобнее. — Не тяжело? — спрашивает он, капли с мокрых волос стекают Ито на грудь, сбегают по коже. Ито качает головой: Кидо уже не кажется ему таким тяжелым: может, потому, что теперь Ито идет по ровным доскам, а не поднимается по камням, а может, просто привык. — Ну, смотри, — Кидо поворачивает голову, дыхание греет кожу и слегка щекочет ее, — мне, если что, на тебя падать. — Я сначала вас уроню, — обещает Ито и лицо пытается сделать хоть сколько-нибудь серьезнее, — вы больше, на вас падать удобнее будет. Кидо смеется — он тоже знает, что это неправда: Ито сам упадет, а его не уронит. Но когда впереди показывается вход в комнату, Ито украдкой вздыхает с облегчением: руки уже начинает тянуть болью, мышцы гудят от напряжения. Он опускает Кидо на расстеленный футон, задвигает сёдзи, выгоняя уличный холод, а когда возвращается, Кидо уже устраивается удобнее — полулежа, опираясь на локти. Вытянутый хвост переливается в свете фонарей золотом, чешуйки сверкают так, что кажется — обожгут протянутую руку. Только кажется: хвост под пальцами теплый, не горячее человеческой кожи. Ито скользит по нему ладонями, гладит плотно прилегающие друг к другу чешуйки безо всякой задней мысли, касается линии роста — она начинается чуть ниже выступающих тазовых косточек, — и останавливается только тогда, когда слышит прерывистый вздох. Кидо перехватывает его запястье, и на миг Ито пугается, что причинил боль: может, без воды хвост сохнет и становится слишком чувствительным? Он смотрит на Кидо, дыхание у того учащенное, но не похоже, чтобы ему было неприятно: на скулах алеет румянец, а взгляд туманит явно не боль. Проверяя свою догадку, Ито опускает взгляд. — О, — глубокомысленно говорит он. Прежде Ито не задумывался, как устроены нингё там, когда у них хвост: все разы, что он был с Кидо, тот оставался человеком. Теперь Ито знает: член у нингё вполне человеческий, только скрывается в складках кожи. — О, — со смешком передразнивает Кидо. Он облизывает губы, делает глубокие вдохи, пытаясь выровнять дыхание. Не торопит, оставляя Ито возможность выбрать. Как и несколько лет назад, после освобождения из тюрьмы Минами-мачи, когда пережитое на двоих толкало их друг к другу, а сама жизнь ощущалась особенно остро и пронзительно; только тогда выбор был — остаться или отступить, сделав вид, что ничего не было. А сейчас, видимо, зайти дальше — или отступить, вернувшись к привычному. Ито не любит и не хочет отступать; он обхватывает член Кидо, скользит по нему ладонью, вторую вновь кладет на хвост, надавливает на чешуйки. Интересно, какие они на вкус?.. Он склоняется ниже, с силой проводит по хвосту языком, но ощущает только горьковатый привкус воды из онсена. Зато Кидо ахает, выгибается всем телом, Ито чувствует, как скользит по его лодыжке трепещущий плавник, и кусает Кидо чуть ниже линии, где кожа переходит в чешую, зализывает укус и вновь прихватывает зубами — осторожно, чтобы не повредить золотистые чешуйки — будто кусочки солнца, маленькие и безобидные, яркие, как сам Кидо. — Хочешь меня съесть? — Кидо смеется, а вот Ито шутка не слишком нравится. У Кидо на боку шрам, неровный, застарелый, Ито помнит его еще по Эдо — и не знает, откуда тот. Может, от зубов хищной рыбы, а может — от остроги рыбака, мечтающего о бессмертии. Мысль о том, что нингё-Кидо мог и не дожить до встречи с ним, с Суфу, с Иноэ, с Такасуги, Ито не нравится, она — как черный омут, как гиблое болото, пахнет тиной и горечью, и Ито гонит ее шутками. — Хочу такой же красивый хвост, — говорит он Кидо, скользя по его телу вверх, распластывается, прижимаясь кожа к коже. Чешуя по бедрам — восхитительное ощущение, и Ито снова трется о Кидо, задевает его член своим под их общий стон. — В Игирису… — продолжает Ито, отдышавшись, — в Игирису тоже рассказывают кайданы о ёкаях. Если ёкая укусить, можно стать им самому. Или наоборот, — мысли путаются, особенно когда Кидо обнимает его вот так, поглаживает спину, слегка царапая ногтями лопатки; Ито не помнит, что было в тех историях, которые он слышал в доме Уильямсона: кажется, кого-то укусил волк? Или летучая мышь? — Вот так? — выдыхает Кидо, смешивая свое дыхание с его, скользит губами по шее и сжимает зубы на чувствительном местечке в ее основании. — Да-а, — Ито прячет стон в ответе. — Проснусь завтра — а у меня тоже хвост, вот такой! — азартно говорит он и разводит руками, но делать это, лежа на Кидо, неудобно, и вместо длинного получается что-то небольшое, шарообразное. — Первый на Островах нингё-иглобрюх, — тянет Кидо, и Ито фыркает, едва не скатываясь с него от смеха. — С иглобрюхом вам было бы неудобно, — говорит он, словно всерьез обдумывая такую возможность, и смещается ниже. — С ним не сделаешь так, — Ито прижимается щекой к низу его живота, трется, ощущая одновременно и бархатистую после онсена кожу, и гладкую чешую. — Или так, — он давит языком на складку вокруг члена, обводит по краю — чешуйки здесь мелкие, совсем мягкие — и обхватывает губами головку. Кидо стонет, выгибается, скребет пальцами по татами, а потом вскидывает руки к Ито, но не давит, пригибая голову, а, напротив, пытается отстранить, тянет за плечо, разворачивая. Поняв, Ито перекидывает ногу через него, и Кидо за бедра подтягивает его выше, целует и покусывает кожу на внутренней стороне, от этого Ито прошивает дрожью. Они начинают одновременно: когда Ито ведет языком по члену Кидо, Кидо смыкает губы на его собственном. Сосредоточиться на движениях сразу становится сложнее. Ито помогает себе рукой, второй вцепляется в Кидо — иначе не удержаться. Мыслей не остается, только ощущения: руки Кидо на его бедрах, чешуя под ладонью, солоноватый привкус на языке и жаркое, влажное — на члене. Общий ритм помогает не потеряться в них, Ито двигает головой вниз, Кидо — вверх, и все равно то один, то другой сбивается. Руки Кидо скользят выше, пальцы сжимают ягодицы — и этого оказывается достаточно, Ито тонет в острой вспышке удовольствия, содрогается всем телом. Обессиленный, он едва не падает на Кидо, но все же успевает сжать ладонь на его члене прежде чем скатиться в бок — и Кидо выгибает дугой.