Закат

***

Я, конечно, хорошо помню те вечера. Помню, как мы наслаждались сладким, таким родным ветром, как любовались всё ярче и ярче разгорающимся кроваво-красным закатом. Таких закатов больше нигде нельзя увидеть. Только в Родной Грузии. В Москве совсем другие закаты — сейчас, двадцать лет назад, в Царской России — холодные и почти безжизненные. В Москве вообще всё по-другому, там — расчётливость, злость, жадность и лёд, а люди этим дышат. Люди этим травятся. Горячность же Грузии проявлялась во всём: закатах, рассветах, красотах природы, а главное — в пламенных характерах, где эмоции и жаркое желание правды были главным. Человек, отделённый от этого,умирал, просто задыхался.

***

Тем жарким летним вечером 1951- ого я был на террасе дома моего старого друга — Дато. Он был как всегда приветлив, добр и бесконечно весел. Был и Иосиф. За те долгие годы разлуки мы бесконечно соскучились по нему, он звал нас в Москву, но мы отказывались. А он, по-доброму хмурясь, говорил: — Ну, интеллигенция опять бушует… Да какая мы интеллигенция? Был только мой сын. Он и передал слова Иосифа. Меня поражало, что Человек, добившийся таких высот, был до обыкновения прост в обычном, человеческом общении. Когда он приехал только, я протянул ему руку, здороваясь и произнеся негромко: — Товарищ Сталин. Иосиф быстрым движением убрал свою руку, сменив добродушную улыбку явным недовольством: — Какой я тебе «товарищ Сталин»? И когда я исправился на привычное «Иосиф», он вновь улыбнулся, после чего протянул руку, уже чуть насмешливо проговорив: — Вот так-то, Вахтанг. Мы сидели всё на той же террасе, вспоминая прошлое, детство, учёбу в семинарии, а я часто заглядывал в его глаза, думая «сколько же они видели!». — У вас же, конечно, есть жёны? — сказал как-то Иосиф внезапно, немного удивив нас. Мы ответили, что, мол, да, есть жёны, дети, внуки. Иосиф посмотрел в ночную даль, медленно отпивая «киндзмараули». Мы, конечно, знали о судьбах его жён. Об этом я расскажу чуть позже. Иосиф, задумавшись, молчал. Такое происходило часто. И каждый раз, когда он погружался в раздумья, я пытался найти в его глазах что-то, что могло дать мне ответ на мой вопрос: о чём сейчас думает его гениальный мозг? Обычно, после этих раздумий Иосиф менял тему и задавал интересующий его вопрос, так было и в этот раз. Мы вдруг начали вспоминать старых знакомых, многих из которых уже давно не было в живых. — А Элисо? Помните Элисо? — вдруг оживился Дато, когда-то страстно влюблённый в эту самую Элисо, — ты, Иосиф, точно помнишь! — Помню-помню, — Иосиф прищурил глаза, ехидно усмехаясь, — ходила, барыня такая, а мы с тобой, Дато, по ней убивались. Волосы — смоль, глаза, как ночь, — было заметно, что Иосифу было приятно вспоминать безвозвратно ушедшую юность и незабвенную Элисо. Я не знал ни одного мужчины, что видел её хоть раз и был совершенно равнодушен к ней. — Это да, — протянул Дато, — только вот, судьба у неё незавидная. — А что с ней сейчас? — интересовался Иосиф, после чего голос подал уже я. — Как? Ты не знал? Умерла, давно уже, — я напряг память, — более пятидесяти лет назад точно, я и год не вспомню теперь, — в задумчивости протянул я, — ей едва ли двадцать стало, напали на неё. Замучили, бедную. Молчание. Иосиф отчего-то нахмурился, после чего на его лице начала расползаться улыбка. — А мы с тобой дрались из-за неё! Помнишь, Дато?

***

В один из следующих вечеров Иосиф рассказал одну историю из детства. Он вспомнил её совершенно внезапно, и, как сказал позже, «неизвестно от чего». Известно, что отец Иосифа — Бесо, бил своего сына и молодую жену. В один из таких дней, он в который раз будучи пьяным пришёл домой, и вновь стал избивать жену, маленький Сосо всё пытался заступиться за мать, за что, собственно, «получил» и он. Затем, Бесо насильно повёл сына в мастерскую, учил шить обувь, категорически запрещая ему учиться читать и писать. Я смутно помню Бесо Джугашвили — общее впечатление, конечно, не самое приятное. В моём подсознании уже давно начал вырисовываться образ неудачника-пьянчуги, который перодически покалачивал жену и сына. Иосиф тогда долго молчал. Он позже ещё много раз вспоминал своё детство, свою, как мне всегда казалось, горячо любимую мать, на похороны которой он даже не приехал. Пишу это сейчас, вспоминая Като — первую жену Иосифа. Я знал её лично, имел с ней несколько встреч. Она мне казалась олицетворением нежности и чистоты. Вечно опущенный вниз взгляд, собранные в косы тёмные волосы, вечная румяность, ни намёка на бледность — такой она запомнилась мне. Родив сына Якова, совсем молодая, она заболела, а вскоре умерла. Иосиф был разбит. Описать его эмоциональное состояние, полагаю, не сможет даже самый талантливый писатель. В те вечера Иосиф почти не упоминал её. За исключением одного случая. — Вот так я и узнал о смерти сына. Из письма с соболезнованием, — Иосиф опёрся рукой о голову. Я не впервые видел его в таком состоянии. Тогда, на похоронах Като он бросился за ней в могилу, правимый горем безутешного вдовца. Иосиф вновь замолчал, а затем начал говорить так внезапно, словно он уже начал диалог «про себя», а продолжил в слух. — Нет, я точно знаю, что Яков бы никогда не предал Родину, — спустя долю секунды, он заговорил вновь, — я сам ему уделял мало внимания. Гораздо меньше, чем Василию и Светлане. — Я всегда был перегружен, вон у нас какая великая страна. И врагов у нее много. Вот и приходится работать дни и ночи. А на детей не остается времени. Иногда их месяцами не видишь. В общем, не повезло моим детям.Катерина… — мне казалось, когда Иосиф замолчал, моё сердце остановилось тоже. Долгие годы он не говорил о Като, не упоминал её имени, а сейчас, вспомнив её, он не стал продолжать свою мысль. — Прошу вас, — его лицо стало спокойным, сдержанным, как обычно, однако спустя секунду он махнул рукой, а затем предложив выпить, продолжил…