Хищник

Вергилий смотрел. Данте стоял перед ним на коленях, весь сделанный из острых граней, необтёсанных резких углов — Демон Греха, живое и дышащее жаром воплощение Ада, — полностью послушный, покорный, подвластный. Он мог размозжить человеческий череп одной лапой. Мог вырвать сердце из груди: острыми когтями пробить барьеры мышц, превратить в крошево рёбра, выжечь адским пламенем лёгкие. Но сидел. Сложенные крылья трепетали, узоры на них кокетливо перетекали друг в друга — Вергилий выводил их пальцами, хватал с силой за округлые гладкие наросты, резался о жёсткую непробиваемую кожу. Кровь тут же закипала. Впитывалась. Данте засопел громко, ткнулся в ладонь шипастой мордой — напрашивался, чтобы Вергилий почесал у основания нижних рогов, поцеловал выступающие на подбородке шипы, костяшками погладил у самых глаз. От бесконечной лавы его зрачков плавился воздух. Летели искры. Ковёр и без того был обуглен. Тяжёлый ошейник, зачарованный льдом, со строптивым лязганьем и скрипом лёг на покатые размашистые плечи — Вергилий затянул петли. Намордник пришлось цеплять на рога и отросты. Данте взбрыкнул, пихнул лбом, замотал головой: не пытался скинуть, но показывал блядский характер — врождённую строптивость. Лапы его были свободны. Зачарованный льдом металл у огненного демона ломался легче черепов. — Плохой мальчик. Вергилий просунул пальцы под намордник — клацнул частокол зубов, звякнул натянутый толстой цепью ошейник. По наглой морде — удар наотмашь. Данте умел быть кротким, а ещё — умел дуться, как сейчас, недовольно облизываясь и стрекоча. — Очень плохой. Посиди так. Вергилий отвернулся, закрыл глаза. Он долго мог терпеть: десять минут, двадцать — встать и уйти. Концентрировался. Считал. Вспоминал — детство, когда неугомонный братец не мог вытерпеть и пяти минут в ожидании обещанных игр. Думал — мало что изменилось. Братец взрослый, игры другие, а время — всё те же пять минут. Данте ёрзал всей тушей, опасно задевая столик, шипел, бил крыльями, беспокойно наваливался на колени. Привлекал внимание. Дошёл до грани терпения Вергилия — перешагнул её. — Прекрати. Данте тёрся о его ногу — как пёс, учуявший сучку. — Я велел тебе прекратить. Ямато в ладони — мгновенно, к горлу после толчка ногой. Стегануть цепью. Эта тварь — страшнейший из хищников, в котором от Данте всё самое грязное, дикое, животное — потаённое. Воплощение порочности. Неспособности подчиниться и довериться. Перед Вергилием он на коленях добровольно. Перед Вергилием его морда — каменное изваяние без единой эмоции, выглядела пугающе выразительной и виноватой, раскаивающейся. Манипулятор. — Хочешь к телу? Вергилий поманил его — Данте приподнялся, промурчал что-то любовно и засверкал кучей искр, когда намордник упал на пол. Дорвался. Обхватил бёдра Вергилия лапами — домашние штаны рассыпались пеплом в одно мгновение, — развёл в стороны совсем бесцеремонно, горячим лбом прижался к коленям. Нижние рога мешались, их близость к телу напрягала. Вергилий был расхристан, открыт, беззащитен — перед созданием заведомо более сильным, резким, если сорвётся — неконтролируемым и в крайней степени опасным. Почувствовал — плечи, куда Данте с трудом пристроил его ноги, контрастно прохладные. Он видел — Данте примерялся. У него не было слюны, его рот — кипящее жерло, его язык был создан слизывать плоть с костей. И пихать член в эту пасть — сущее безрассудство, но Вергилий прошёл через Ад. И едва ли был не безумцем. Видел — светящийся раскалённым металлом язык обхватил его под головкой, сдавил, оборачиваясь вокруг ещё раз, щекоткой от небольших мягких зазубрин. А потом ни единого заметного движения. Мягкие ритмичные сокращения вокруг, непрекращающийся жар и довольная морда Данте. До дрожи. Он быстро понял, как надо: чтобы меж ног болезненная сухость, гадкая пульсация и раздражённая кожа. Под пальцами — ребристый затылок, точёные рога. Вергилий резал о них ладони, назло, снова и снова, зная: демоны до крови неприлично жадные. Этот тоже. Напрягался, сбивался, давил слишком сильно — принюхивался, отвлекался, бодался. Сжимал в ответ. До гематом и ожогов. Вергилий кончил, не позволив Данте отодвинуться, чтобы он облизывался — теперь довольно щурясь. — Умничка. Хороший мальчик.