каждый год

небо - оскомина. истина, что скользит дымом и песней по сорванным глоткам, и лишь мгновение - лестничный пролёт, что остаётся вздохами между подсчетами этажей, как колыхается в своей последней исповеди опавший лист - по парапетам и полкам рассыплю этот момент смерти: раскадровка секундных метражей этой многогодичной, как рябиновые настои, воробьиный шелест, элемент болезни, когда в кармане своего пальто теребишь пальцами краешек строк, и лишь бы успеть дойти, от пишущего по тебе пейзажа и внутренних репрессий, до порога дома, чтобы выплеснуть за края закладок мучавшее, поставить очередной стежок на корешке словоблудия, что пахнет сыростью и холодным пеплом от горького табака, смачивая кончик острого угла, загнутых на (не)вечную память, страниц… и ты закрываешь перед долгой ночью свои слепые от темноты глаза и пытаешься вспомнить очертания когда-то коснувшихся тебя лиц. болезнь становится тебе роднее, чем написание имён на скомканной бумаге, роднее, чем невесомая тишина в коконе ладана и молитв, но лишь воспоминание: темно-бордовые жилы лежащие на дождевой влаге, трепыхание крыльев, словно в этот раз нарушенный норматив… этой осени, что уже встала в каждой поэзии поперёк содранного горла, да и самому писать о своих меланхолиях и избитых чувствах, кажется, так нелепо, ведь каждый год все по новой: слякоть, опавший под ногами коричневый лист, промокшая бумага, непогода, да и небо… оказывается, просто обычное небо.