Просчёт

Олег сидел на земле, спиной прислонившись к шершавому стволу сосны, и смотрел на Пашу снизу вверх дезориентировано. Свет бил по глазам, слишком яркий после резкого возвращения в сознание, в голове трещало после нокаута, а левая щека горела от приведшей в чувство пощечины. Паша сидел перед ним на корточках и ухмылялся задорно, по-мальчишески. Кепка была привычно надвинута на лоб, глаза блестели, как фонарики с новогодней гирлянды. Кажется, впервые за все время их знакомства Олег видел его довольным. — Ну вот. А говоришь, ни одного боя не проиграл. Лёху помнишь? Чемпион Вахты по боксу. Олег скосил глаза на упомянутого чемпиона, но не разделил Пашиных восторгов. Из своих драк он всегда выходил победителем, пусть победа порой и стоила очень дорого, а здесь его уложили на лопатки в два счета, да еще и так не вовремя. Учитывая, что сейчас он должен был спасать Аню и искать Зверя, а не валяться без сознания в окружении каких-то левых парней с завода, это было поражением в квадрате, если не в кубе. И это было унизительно. Долго и мучительно сдерживаемая злость клокотала в груди, как в котле, бурлила густым черным варевом. К моменту, когда Паша договорил, она стала такой сильной, что начала перекипать в глухую ослепляющую ненависть, автоматически переводя человечность в спящий режим. Олег ненавидел быть беспомощным. Олег ненавидел тех, кто нападает толпой. Олег ненавидел Вахту и её первобытные порядки, будь они трижды прокляты. Хлебников мог понять их желание избавиться от него — он был чужой здесь, чужой и неудобный. Задавал слишком много вопросов, говорил правду в лицо, раскапывал то, на что местные закрывали глаза и что с удовольствием хоронили, не собираясь вскрывать. Он почти не злился на них за это. Но то, что они обнажили его слабость, он простить им не мог. Траводяные собираются стадами, птицы, рыбы и волки — стаями. У Олега не было ни стаи, ни стада, и из этого вытекали определенные риски. Например, в ситуациях, когда его окружали вчетвером, как сейчас, и сделать можно было ровным счетом ничего, потому что нельзя в одиночку уложить сразу всех, особенно, если среди противников есть хотя бы один, представляющий реальную угрозу сам по себе. И, когда он очнулся после нокаута со звенящей, раскалывающейся от боли головой, первой эмоцией, которую он испытал, был страх — детский, беспомощный, неконтролируемый страх, который он надеялся никогда в жизни больше не испытать, но испытывал, будто ему снова одиннадцать, и новые одноклассники собрались бить его за школой, потому что он мало того, что новенький, так ещё и не такой, как они. Олег не хотел быть терпилой, но рядом с ним не было человека, который мог бы прикрыть ему спину, и потому ему пришлось учиться справляться самому. Он научился — в жизни это умение оказалось куда нужнее знания логарифмов, теорем и стихов. И после той унизительной, несправедливой и очень болезненной «инициации» в новой школе он никогда и никому больше не позволял втаптывать себя в землю. Он стал крепче и сильнее, он вырос, за его плечами были серьезные победы, череда раскрытых громких дел, не один десяток уложенных на лопатки соперников. До приезда в Вахту ему казалось, что теперь так будет всегда. Но вот он снова с разбитыми губами и ободранной скулой, снова новенький, снова один против четверых, и это заставляет сердце сжиматься от страха, будто не было всех этих тренировок, побед и преодолений, будто он все еще слабый одинокий ребенок с неудобным характером, будто отец говорит ему, что он должен разобраться сам, а он не может сам, потому что, когда бьют толпой, можно только закрывать голову и живот. Мужчины не плачут. Единственным Олеговым козырем была звериная ярость, как льдом скованная видимостью хладнокровия. В юности она помогала выбирать удачный момент и драться по-уличному грязно и безжалостно. В профессии эта хладнокровная ярость не раз позволяла ему жать на курок, не тратя дефицитные секунды на сомнения. Люди задумываются, люди сомневаются, люди ошибаются. Но Олег не был человеком в такие моменты — он отпускал своего внутреннего зверя, и тот все делал за него. Звери не думают, не сомневаются и не ошибаются. Они шкурой чувствуют опасность и используют свои природные данные, чтобы эту опасность устранить. Они по запаху вычленяют слабость — та пахнет страхом. Они ни о чем не жалеют, потому что жалеть им не о чем — они следуют своим инстинктам, а значит, все делают правильно. По крайней мере, с точки зрения своей природы. Олег тоже никогда не сомневался в момент, когда требовалось принять решение без промедления. Он полагался на чутье, и чутье не подводило его. Сейчас Бутак был тем препятствием, сдвигать которое времени не было, а значит, нужно было уничтожить, и Олег готов был это сделать, потому что за месяц в Вахте успел дойти до точки кипения. У кулаков нет шанса против огнестрела — ведь так? Пуля ушла вверх, как сигнальный огонь, и с треском разломала бледное таёжное небо, вмиг отрезвив всех присутствующих. Паша подскочил, как ужаленный. — Сука! Какая же ты сука, Хлебников! — сплюнул он, шокировано уставившись на зло трепыхающегося в Лешиной хватке Олега. Если бы не быстрая реакция местного чудо-боксера, лежал бы он сейчас с дыркой во лбу и закатившимися глазами, а так только хлопал ими, переживая впечатление от встречи со смертью, дыхнувшей ему в лицо перегаром, но в последний момент прошедшей мимо. Никто больше не улыбался, и это могло бы быть маленькой победой, если бы пистолет не валялся теперь в стороне, а сам Олег не оказался в крепком удушающем захвате. Вспышка неконтролируемой злости затухла почти так же быстро, как возникла, ушла в небо вместе с пулей-дурой. У Олега больше не было козырей, только слова, а значит, нужно было вновь стать человеком. Но человек никогда не будет уверен в чем-то на сто процентов, даже если поступил правильно. Правильно ли? Гадать совершенно не было времени. — Бутак, Аня у него! — сипло рявкнул Олег, пытаясь воззвать к разуму, потому что уже не мог ничего решить силой — та была не на его стороне. — Да Аня в безопасности, с моими пацанами! — в тон ему ответил Паша. — Они её в обиду не дадут. Взгляд у него был охреневший, дышал он часто и шумно, будто только что пробежал стометровку. — В смысле? — опешил Хлебников, мельком глянув на выпустившего его из захвата спокойного Лёшу. Бутак утер вспотевший лоб ладонью. — Мы уже неделю под твоим домом ночуем. После того, как Пряхин тебя, мудака, заказал. — Как Пряхин меня заказал? Тот самый пресловутый один процент. Неужели он ошибся? — Слушай, я, может, не очень крутой сыскатель, но я же не слепой, — развел руками Паша. — Чем ближе ты к Зверю подбирался, тем он больше нервничал. Так что не Саня Корнеев сообщник Зверя, а наш дорогой товарищ подполковник. Господи прости. — Нет, Паша, — покачал головой Олег. — Это не он сообщник. И нам с тобой нужно срочно увидеть Пряхина. Бутак нахлобучил кепку обратно на лоб и наклонился к нему, уперевшись ладонями в колени. — Ты не понял, Вася, — сказал вкрадчиво, глядя в глаза. — Он тебя живым не выпустит. — Знаю, — согласно закивал Олег. Жилка возле его левого глаза конвульсивно дергалась, а сами глаза лихорадочно блестели. — А теперь срочно вези меня к Пряхину. Бутак разогнулся и посмотрел в небо, уперев руки в бока. Вздохнул тяжело, как родитель, уставший убеждать капризного ребенка, что не все, что хочется — можно. — Сука ты, Хлебников, — сказал негромко, капитулируя, и протянул Олегу ладонь. Тот уцепился за неё и встал с земли, не став спорить. Он чувствовал себя дураком, но ему больше не было страшно — детский кошмар рассеялся, как утренний туман. Он больше не был в Вахте чужим — местные ребята наконец официально признали в нем своего. Он давно не был беспомощным ребенком — это осталось далеко в прошлом. А главное, он больше не был один — это было неожиданно и выяснилось внезапно, в ситуации, совершенно не располагающей к дружелюбию и взаимному доверию, но от того это было ещё более ценно, как нежданный, но очень желанный подарок. Паша прикрыл ему спину, хотя мог спокойно воткнуть в неё нож — никто не осудил бы. Паша встал на его сторону, потому что это было правильно, хотя его решение могло очень дорого ему обойтись. Паша оказался самым удачным Олеговым просчетом в Вахте, и Олег совсем не жалел, что ошибся насчет него. Как выяснилось, иногда лучше ошибиться, чем оказаться правым.