Семнадцать осенних кусочков сахара

Финиковая косточка пролетела через весь двор и стукнулась об оббитую клумбу с замороженными, но бодрыми бархотками, похожими на рыжие сморчки. — …что нужно общаться мне с людьми приличными, они выведут меня в люди, — меланхолично объяснял один из двух парней другому, такому же уставшему и тоже в чёрной школьной форме. Они сидели на крыльце, а осеннее холодное солнце прыгало по их лицам, нарезанное растущей рядом липой на мелкие монетки и полумесяцы. — И я общался с ними, чистил зубы по утрам, ел полезный завтрак, приходил в себя и выбивался в люди. У меня были поглажены воротнички, а день спланирован по часам, и ещё множество сил оставалось на то, чтобы заниматься тем, что мне нравится. — Звучит хорошо, — сказал второй. Голос у него был глубокий, бархатный, полувзрослый, а взгляд одновременно внимательный и отстранённый, как у статуи. — Да, — ответил первый и швырнул вторую косточку от финика. Она не попала и ускакала в зарябившую неглубокую лужу, в которой уже плавали липовые недозрелые рогатки семян. — Звучит. Они помолчали. Мимо прошли девушки из их школы, смеясь и поправляя вспушённые волосы, маша руками и перепрыгивая лужи. Старая трёхцветная кошка за окном с цветущей красной геранью потянулась и повернулась на другой бок. Небо плыло само по себе, вымывая потяжелевшими и потемневшими облаками верхний слой до бледной лазури, повторяясь многократно в свежевымытых окнах и зеркальных провалах в асфальте. — Ты знаешь, это сложный вопрос, — сказал парень, которого выводили в люди. — Сейчас все так хотят помочь другим оздоровиться. Нездоровье стало изгоем. Здоровый образ жизни, здоровые привычки, здоровая планета, экологические зубные щётки из бамбука. Здоровая голова. Чистые мысли. Нетоксичные друзья. Детокс мира, отравленного парами собственного тела. Какое у тебя самое счастливое воспоминание из детства? Второй задумался. — Мы ходили за грибами с тётей и её сыном. Было очень холодно, после вчерашнего дождя. Везде висела паутина с каплями воды, а растения были туманные от влаги. Я не хотел ехать. Вышел из тёмного ельника к полю. Далеко виднелась деревушка, через туман; от неё поднимался дым тонкими струйками. В траве запутались маслята, такое привычное зрелище: розоватые скользкие шляпки в клочьях высохшей травы. Я поднял голову и на ели увидел хищную птицу. И мы смотрели друг на друга очень долго. У птицы был очень внимательный и серьёзный взгляд. Мне казалось, мы в тот момент с ней соприкоснулись и поменялись на секунду. Я чувствовал себя очень счастливым. — Хотя замёрз, не выспался и устал? — Да. — Мне просто кажется иногда, что можно вылущить жизнь, вымочить её в хлорке, хирургически удалить все болезни и охолостить. И всё равно не стать счастливым. Второй почесал нос. — Я думаю, это разные графы. Гораздо приятнее наслаждаться этим счастьем, когда у тебя ничего не болит, тебя ничего не тревожит, живёшь ты дольше. Счастье ты получаешь по одной графе. А вот улучшаешь качество жизни по другой. — А мне кажется, что настоящая жизнь начинается, когда ты сходишь с тропы. А это — асфальтированная автострада, на которой тебе некуда свернуть. Я, может быть, счастливее всех был с моей странной неподходящей компанией — мы воровали орехи в саду у лесника, танцевали в наушниках на пустой баскетбольной площадке и не спали все ночи напролёт. Целовались со старой ольхой, пускали кораблики с именами учителей по ночной реке, отдавали им честь с серьёзными лицами. На спор пили сто тысяч литров кофе, болтали по телефону до утра о какой-то невероятной ерунде про холодец из тюленя и литые тапочки из полония, но, ты понимаешь, я был счастлив. Я жил. Может быть, я сломанный, и трещины во мне испускают свет, я прогораю светом и не хочу чиниться до конца. И в этом состоянии я сияю — с такими же, как я, мы горим, как поле свежепроросших звёзд. Может, я не хочу безопасного счастья. Может, я не хочу здоровой радости с йогой и работой по расписанию, не хочу читать глубокие книги на вычищенном диване, я хочу мятую кровать, догорающую свечу и старую книгу про космических контрабандистов — и чтобы никто там не жил долго и счастливо, а дождь за окном смывал соседский коврик и нёс вниз, к забитым стокам. Может, я рвано дышу счастливым, может, мой пульс бьётся во весь мир. Второй покосился на него коротко. — Ты красивый, — только и сказал он. Первый покраснел до кончика носа. Пульс его бился во весь мир.