Слабости, которые не выбирают

      Выгонит ли его Разумовский, если проснётся?       Непременно.       И к гадалке не ходи.       Но, даже зная об этом, Волков всё равно остаётся стеречь чужой беспокойный сон.       Такая уж у него работа — охранять дурную рыжую голову. И не было, нет и не будет задания важнее в его карьере.       Этот дворец Волкову не нравится.       Ему здесь неуютно и тревожно.       Бесконечность коридоров нервирует.       Безопасное укрытие должно быть небольшим и хорошо просматриваемым, подконтрольным — так его учили.       Венецианский дворец неподконтролен.       Как и Разумовский.       Они с дворцом близнецы-братья.       Оба изящные, эффектные и чужие.       Чужие, да.       От Сережи-кислой рожи ничего не осталось.       Почти ничего.       Это самое «почти» и держит Волкова на привязи, не даёт оставить друга один на один с безумием. В том, что Разумовский безумен, сомнений нет.       Олег Волков, наёмник Волков, легко предающий за лишние десять тысяч евро, остаётся верным старой дружбе. Верным по-волчьи — однажды и на всю жизнь.       Это единственная слабость, которую он себе позволяет. Дурная привычка наряду с сигаретами и дорогим алкоголем.       Голос, тот самый мудрый и верный наставник, никогда не подводивший в экстремальных ситуациях, настойчиво шепчет, что слабость эта, в конце концов, обернётся смертью. Его, Волкова, смертью.       «Бутылка виски тебя не убьёт, а вот он, этот рыжеволосый бешеный ангелочек, легко. Не те слабости ты выбираешь, не те».       Всё так.       Бесспорно.       Алкоголь, в отличие от Разумовского, можно принимать дозированно. И контролировать.       Контроль.       Всё снова упирается в него.       Контроль и информация.       Волков привык иметь на руках все необходимые данные, но сейчас их мало.       Они ограничены.       Он не понимает, к чему играть с ментом. Почему просто не убить? Возможно так, чтобы он мучился. Или, скажем, закопать живьём?       Когда он это предложил, Разумовский со смехом отмахнулся. Сказал, что ему нужно другое.       Что?       «Что же тебе нужно, Сергей Павлович, а?»       Раньше острому на язык задире нужны были разве что пыльные книжки да плечо, на котором можно прикорнуть, а теперь...       «Теперь ему твоё плечо и на хрен не сдалось. Как и ты сам. Ему нужны твои наёмники. И помощь. Он её не просил, он её купил».       Волков хмурится.       Понимает ли Разумовский, что дело не в деньгах, а в нем самом?       Будь это кто другой, Волков бы не взял заказ. Слишком всё непредсказуемо.       Но это Разумовский.       Это Разумовский и потому Волков остался. Остался в этом не внушающем доверия дворце и приходил из ночи в ночь охранять сон. Не нанимателя, но друга.       Разумовский начинает метаться по постели, Волков бросает взгляд на часы.       Три часа ночи.       Минута в минуту.       Вчера было то же самое. Пометался-пометался, да и успокоился.       Сегодня, похоже, успокаиваться не собирается.       Время идёт, а Разумовский по-прежнему переворачивается с боку на бок, тяжело дышит, что-то бормочет.       Тонкие руки поднимаются, словно отталкивая кого-то. А, может быть, действительно отталкивают?       Волков поднимается с кресла, подходит к кровати, садится на край.       Хватает оба запястья и сжимает. Ладони в его руках, словно сделаны из стали. Напряжены, вены вздуты, пальцы сжаты подобно когтям.        «И кому ты глаза выцарапать собрался, а?»       Лицо Разумовского искажено мукой и каким-то звериным отчаяньем. Он, словно обезумев, дергается, пытаясь вырваться:       — Не надо! Нет! Ну пожалуйста... Не надо!       Волков мрачнеет. О том, что было там, в тюрьме, он не спрашивал. Догадывался, что ничего хорошего, но знать и догадываться, как известно, вещи разные.       Он осторожно отпускает тонкие запястья, не желая усугублять неприятный сон. После секундных колебаний гладит напряженную ладонь.       Синие глаза внезапно распахиваются.       «Попался...»       Он уже готовится каяться и оправдываться, но это ни к чему.       Разумовский смотрит чуть затуманенным взглядом, явно находясь в плену своих кошмаров.       — Олег? Это ты? — он слабо и недоверчиво улыбается, больно бьет его в грудь: — Почему так долго?!       Волков открывает рот, чтобы ответить и тут же закрывает — Разумовский бросается ему на шею, сдавливает в неожиданно сильном объятии:       — Я знал... знал, что ты придёшь!       Дежавю и не иначе. Такое уже было. Ещё в приюте. Тогда Разумовский попал в нешуточную переделку, Волков едва успел его спасти. И хотел устроить выволочку, но когда спасенный бросился ему на шею, всё из головы мигом вылетело.       Как и тогда он неловко поднимает руки и кладёт на выступающие под футболкой лопатки. Колеблется — обнять или оттолкнуть? И, в конце концов, обнимает:       — Приехал, как только смог.       Напряженное тело в его руках расслабляется.       Всё, и правда, как тогда.       — Ты устал, — спокойно говорит Волков, укладывая Разумовского обратно на постель.       — Устал, — эхом повторяет Разумовский и кладет голову на подушку, позволяя укрыть себя одеялом.       — Тебе нужно отдохнуть.       — Нужно... А ты? — пальцы на его плече судорожно сжимаются.       Волков, нахмурившись, осторожно убирает холодную руку, вздыхает:       — Я буду рядом, — он ложится рядом с Разумовским, завернувшимся в одеяло как в кокон.       — Не уходи, — зевнув, Разумовский устраивает голову у него на плече и закрывает глаза.       — Куда ж я от тебя денусь, Сережа-кислая рожа? — бормочет Волков и качает головой.       Нет, никуда он не денется.       Ни сейчас, ни потом.       А если это задание окажется последним, что ж, так тому и быть. Слабости ведь не выбирают...