Посчитай до пяти

«Раз»

Дадзай смотрит в окно общежития. Каждый раз одно и то же. Будильник, пустой взгляд в окно, в зеркале отражение не человека, а восставшего мертвеца. Очередная попытка натянуть улыбку проваливается, как и попытка сбежать от пустоты в душе, которая преследует его уже как четыре года. Осаму ушел из мафии, стал помогать людям, как этого хотел ОН. Дадзай натянуто смеялся с коллегами и получал от Куникиды, как если бы этого хотел ОН. Мужчина в очередной раз сгибается пополам. Хочется кричать и плакать, но нельзя. Клоунам нельзя плакать. Актёры должны держать свою роль до конца. Запрещено отходить от сценария. Дадзай поднимает руку, с которой медленно сползает ослабший бинт. Мерзость. Единственное слово, что может описать то сборище шрамов на руке Осаму. Он покрепче затягивает бинт, скрывая это безобразие от людского взгляда. Натянутая улыбка всё-таки появляется.

«Два»

Легкая поступь, руки за головой и высокомерие в глазах. Осаму заходит в здание агентства почти бесшумно. Куникида поднимает взгляд и чуть хмурится. Дадзай пришел вовремя на работу. Подходит к столу, открывает ноутбук, стучит пальцами по клавиатуре. Надо работать. Впервые в жизни надо сдать Куникиде отчёты самому, а не через Ацуши. Улыбается слишком фальшиво, переборщил. Накадзима бросает сочувствующий взгляд. А он ведь даже не знает, что произошло. Может Осаму и мог бы остаться в этом мире, но сил уже не было. Ни сил, ни желания, ни смысла. Ничего. Усмехается, потом вздыхает. Маска трещит по швам, но Дадзай старается удержать улыбку. Ничего не хочется делать. Но надо. Просто. Хоть что-то. Хотя бы напоследок. Ведь он не сделал ничего полезного. Сейчас есть шанс хотя бы с работой помочь. А то Куникида загнется рано или поздно от ее количества. Осаму встает. Протягивает Куникиде флешку с готовой работой. Выдает какую-то шутку, за что сразу получает гневный взгляд. Он ему одно слово, в ответ получает десять, но разницы уже никакой. Флешку забирают. Осаму смеется, а после направляется к выходу.

«Три»

Осаму хочет умереть. Осаму не может умереть. Но Осаму попробует. Снова. Он решил, что сегодня он сможет. 19 августа* умер единственный человек, кто смог разглядеть в нем душу. Единственный, кто искренне пытался понять. Единственный, кто полюбил его таким, какой он есть. Единственный… Единственный. Дадзай даже не отрицает, что Ода Сакуноске был его смыслом жизни. И обещание, данное ему, продлило жизнь Осаму. Но всему свойственно заканчиваться, не так ли? Верёвка покупается быстро, легко ложится в руку. Дадзай хмыкает. Вертит ее в руках, рассматривая. Возвращается в общежитие, обойдя половину города, рассматривая улицы, людей. Подмечает детали, которых раньше не замечал. Хоть и говорится, что перед смертью не надышишься, но Осаму пытался. Пытался запомнить что-то из такой пустой жизни. Порог квартиры он переступает через некоторое время. Дверь закрывается, он сползает вниз. Хватается за голову, тянет волосы. Вдох, выдох. Вроде чуть лучше. Не хватало только, чтобы истерика накрыла. Поднимается, осматривает комнату. Всё на своих местах, ничего не изменилось, но будто что-то исчезло отсюда. Садится на пол в центре. Веревка рядом. Взгляд бросается на коробку в углу. Сколько она там стоит? Осаму и сам бы не ответил. Но руки сами тянутся, чтобы посмотреть содержимое. Фотография и чёрный плащ. Ода. Одасаку. Последняя фотография. Он снимает пальто, натягивая на плечи плащ. Осаму не поменялся с того времени. Совершенно ничего не изменилось. Или изменилось. Но если только хуже стало. Кладет фотографию рядом. Снова берет в руки верёвку.

«Четыре»

«Надежда дает силу. Страх ее убивает. Кто-то умный сказал мне это когда-то. И каждый раз, когда я думаю, что становлюсь мудрее, я лучше понимаю, что на всех парах влетаю в ситуацию, заставляющую меня мучительно осознать: единственное, в чем я преуспел, — так это в замене одного набора заблуждений на другой, более детальный и привлекательный. Вот такой я, Король Самообмана. В данный момент я себя презираю. Куда больше, чем мне когда-либо казалось возможным. Мягкий свет, пробивающийся сквозь приспущенные шторы иллюминатора, словно выжимает лицо, и я отворачиваюсь, пытаясь найти достаточно затемненное место, чтобы скрыться. Никто не говорил мне, что могут быть такие дни, как эти. Как вообще меня могли не предупредить, что могут быть такие времена? Как мне могли позволить вырасти таким? Боль, что я испытываю, куда хуже смерти. Раньше я умело перекладывал вину на других. Но в данный момент… От начала до конца, от и до, вина целиком на мне. И от этого факта никогда и нигде не спрятаться. Я думал, что все потерял. Каким же глупым я был! А он предупреждал меня. Мне было много чего терять…» Я хочу умереть. Это единственный способ прекратить боль. «— Я тебе сейчас такое расскажу, Одасаку. Сегодня я снова попал в передрягу. Ввязались в перестрелку с какой-то очень злой бандой с пулемётом! — Ну а откуда ранения? Из той же перестрелки?» Первый моток верёвки вокруг самой себя. «— Могу ли я заказать коктейль из детергента?! — Не подаем. — Тут уж ничего не поделаешь, — Сакуноске вздыхает. — Одасаку, в такие моменты принято его останавливать.» Следующий моток. «Одасаку, ты должен раз и навсегда отбить у него желание умирать.» И ещё один. «— Где ногу поранил? — Читал на ходу книгу «Как не пораниться из-за невнимательности» и угодил в водосток.» Последний моток. Петля готова. «Одасаку! — громыхнул гром. Рука тянется и хватает ничего…» Не успел…

«Пять»

Сомнение — главный враг человека, который мечтает умереть. Казалось бы, какие сомнения? Ты об мечтаешь, стоишь на пороге. Переступи эту черту и вот ты уже свободен от этой жизни, от проблем, забот, желаний. Желаний. От желаний зависит вся жизнь. Нет желаний — нет жизни. От желаний мы испытываем эмоции. Желания помогают нам почувствовать себя живыми. И не важно какие желания. Дадзай сомневался. Впервые сомневался. Мысль, что Одасаку этого бы не одобрил, била в голове. От этого становилось больно… И страшно. Страшно умирать. Осаму не боялся смерти. Он всегда лез под пули, всегда ставил свою жизнь на кон. Постоянные попытки умереть. Но сейчас он боялся. Коленки тряслись, взгляд плыл. Ощущения противные. Дышать было тяжело. И Дадзай засмеялся. Истерический смех, приправленный отчаянием. Смех стихает. Тишина оглушает. Перед Осаму петля. Шаг, второй, третий.

«Привет, Одасаку!»