По Фрейду

      Я долго думал, с чего начать.       Менял местоимения, склонял глаголы, пытался отбелить черное, чтобы, ну, ты понимаешь… было красиво. Чтобы и со смыслом, и с приятными оборотами, от которых вознеслась бы повыше парочка филологов и писателей, влепив на красной строке парочку Нобелевских.       Не слишком ли пафосно? Наверное, все же не к месту…       А потом вдруг понял, что ты уже здесь, готов слушать все, что я только скажу. И смысла нет прятать скелеты подальше. Раз уж это ты. И раз уж я собираюсь говорить честно.       Так что я просто начну.       В этой реальности, когда мы встречаемся впервые, мне сорок семь, а тебе едва ли семнадцать. Неоправданно большая разница в возрасте. Не деться никуда — на нее не закрыть глаза ни в танце бурбона и джина, ни в плену болезненного изнеможения после пятидесяти трёх часов на ногах.       Я в ловушке. Как несчастная белка в охотничьих силках, расставленных прямо перед входом в дупло. Самый первый шаг, первый вздох — и я заранее пойман госпожой Судьбой.       В эту вредную старуху, если хочешь знать, я теперь иногда верю.       Мои далёкие шестнадцать и твои сейчас — с абсолютно разными полярностями. Другое время, другие нравы, другое воспитание. Мой папочка не растил из меня бабника и шлюху, но безразличие и иррациональная агрессия со сноской мелким шрифтом «домашнее насилие» сделали свое дело. Я был не лучшим примером для подражания и все ещё им не являюсь.       Мой послужной список длиннее твоего из портфолио, того, что с олимпиадами по инженерии и физике, а ты в них участвовал, кажется, каждый день по пять раз в течение семи лет.       Мне было шестнадцать, — я ведь обещал говорить честно, помнишь? — и я спал с девушками, с парнями, с обоими сразу. Днём исписывал тетради конспектами, а вечером бежал в жилой корпус с бутылками наперевес.       Ладно, тут я соврал. Я бутылки никогда не таскал. Всегда были другие, кого можно было напрячь на это дело. Всегда были другие, кто был не прочь узнать наследника Старк Индастриз чуть поближе и в другой плоскости.       Дальше — больше адреналина бьёт по мозгам, больше свободы, больше гонора и желания бунтовать и открывать запретное.       Мне семнадцать, и я обнаруживаю, что даже мне, пацану, который любит возиться в шестеренках наперевес с гаечным ключом, удается строить глазки взрослым богатым дядечкам, которым запретный плод также сладок, как и молодняку.       Позже таким дядечкой стану я сам, но сейчас не об этом.       Сейчас я продолжаю вспоминать, как юность побеждала во мне все остатки рассудка.       Может быть, опять же, благодаря моему папочке, я нахожу вдруг голодные взгляды взрослых мужчин невероятно волнительными. У меня в мыслях лишь желание бунтовать, обида на жестокость отца и горячее ощущение удовлетворения, когда чужие широкие ладони ложатся на мою талию и низкий голос одобрительно шуршит «красивый мальчик».       Это не нормально ни разу, но я использую все, чтобы заглушить свое чувство никчемности. Я встаю перед этими дядечками на колени, хорошенько отсасываю, не забывая поглядывать из-под ресниц, и позволяю делать с собой все что угодно, лишь бы они продолжали драть меня посильнее, вжав лицом в подушку — и звали хорошим мальчиком.       Я не знаю, что такое романтическая любовь, и плохо представляю, что такое влюбленность, и это единственная хорошая новость на этом этапе.       Где-то спустя четыре года, когда мне надоедает строить из себя сладкую детку и глотать чужую сперму по команде, приходит осознание, что эти дядечки похожи друг на друга как ебанные матрёшки и всем, что было в них интересного, я уже давным-давно наглотался.       Напомню, пример из меня ужасный. Но, наверное, в самый раз для школьных учебников, чтобы учительницы-монашки могли тыкать на страницы своими костлявыми пальчиками и приговаривать: «Так делать нельзя! Запомните дети!»       И к тебе это тоже относиться. Так делать нельзя, потому что мы с тобой все ещё на разных полюсах, и у тебя в руках греется и ждёт своего часа лучшее будущее Мстителей и этой планеты.       А это мое прошлое. Не тысяча сто первая причина мной манипулировать, подкрепляя щенячий взгляд фразой «Но ты же сам так делал, почему мне нельзя?»       Слава богу, тогда ты этой истории ещё не знаешь и лишь пытаешься оправдать свой бессмысленный риск во время патрулирования.       Потому что тебе все ещё нельзя делать то, что сделал бы я, и определенно точно нельзя то, что я бы не стал делать…       Ладно, идём дальше.       Этот этап, когда хочется все время под кого-то лечь, я прохожу полу-бегом, чтобы открыть прелести наркотического трипа и чего-то, что вроде как похоже на секс, но им на деле не является.       Мне двадцать один, я официально совершеннолетний, а хладные трупы моих родителей опускают в гробу под землю, и я стою у могилы, смотрю на белую восковую кожу, на аккуратно зашитый порез на шее матери — и не чувствую ничего. А может, слишком много.       Если у тебя есть деньги и нужные связи, можно достать все.       Как идеальный пример потерянного подростка, я балуюсь наркотиками и благословляю своим присутствием сомнительные клубы. Наркотики лёгкие и все же вызывают жуткую зависимость, от которой я прилично теряю в весе и не могу дрожащими руками собрать даже тостер. Но что-то в голове упрямо держит меня подальше от чего потяжелее и опаснее. Не знаю, как только удается не подсесть на кокс — удача, наверное.       Джарвис встречает на пороге родительского дома все в той же выглаженной жилетке и налетом разочарования во взгляде. А ещё тихим «Я ждал, когда вы вернётесь, сэр».       И это выше моих сил.       Осознание того, что я знатно проебался, накрывает на следующий день, когда я просыпаюсь, в карманах нет больше таблеток, а в коридорах дома тихо и холодно. Реальность раздает пару хороших пощёчин, от которых уклониться не получается.       Тогда я решаю бросить эти игры, стать снова чистым, во всяком случае, от наркоты, и попытаться разобраться, что происходит. Решение приходит спонтанно, я тут же пугаюсь, но портреты родителей в траурных рамках ставят в этих метаниях точку.       Я не никчемный.       Я не слабый.       Я не глупый.       Я не тот, кем называл меня мой отец, и не тот, кто хотел бы подвести свою мать.       Я Тони, черт возьми, Старк.       Я начинаю работать.       Спустя пару месяцев, чтобы хоть как-то заглушить собственные мысли, я наконец открываю дверь в мастерскую на цокольном этаже. Там вещи отца.       Я рыдаю над винтиками и тетрадями ровно три часа, а затем собираю все по коробкам и сжигаю. Мне ничего не нужно от него.       Больше — ничего.       Ещё спустя пару месяцев я делаю новое открытые — увы, не в атомной физике. Ковыряться в движках отцовских машин и трахаться с красотками после званых вечеров мне больше не доставляет. Я думаю, что же мне ещё с собой сделать, и путями, о которых сейчас ни черта не могу вспомнить, выхожу на ещё более сомнительные клубы, в которых люди за не столь большую плату готовы связать мне руки, до синяков избить плёткой, а затем ещё жёстче трахнуть.       Блять, сейчас я наконец понимаю, как это звучит.       Но тогда, в жизни идеального плохого примера для подражания, это казалось хорошим решением.       Что-то, что даст достаточно боли, чтобы забыть о реальности. Даже если это неправильно, аморально — я хочу это. Потому что жизнь кажется все ещё невыносимой сучкой.       Это длиться ровно семь месяцев, пока в один прекрасный момент я не понимаю, что чувак, который пытается меня душить, немного переигрывает, и если я прямо сейчас ничего не сделаю, я умру с голой жопой в темной комнате среди резиновых членов и цепей.       Это отрезвляет.       Я бросаю это занятие так же быстро, как и начал.       И где-то с этого решения начинается череда взрослой жизни, когда я пытаюсь вести себя чуть более адекватно и чуть менее разрушающе.       Много выпивки. Много секса — только со своими ровесниками или около того. Много работы в мастерских.       Работа-работа-работа.       Старкпады, старкфоны, оружие, договора, инвестиции, благотворительность, парочка походов к мозгоправу, который не выдерживает моих шуточек — и вот, я новая версия себя.       Во мне меньше желчи и обиды. Зато больше сдержанности, в том плане, что я не закатываю истерику по поводу и без, стараясь себя покалечить, но зато лезу за каждой короткой юбкой. Это не главное, — я про юбки. Юбки короткие, юбки обтягивающие и свободные, однотонные и в клеточку, с тоненькими стрингами под ними или совсем без ничего.       Черт, это в жизни совсем не главное.       Но я привык отвлекаться этим. Возможно, слишком сильно привык.       Так проходит время, и мне по голове бьёт ощутимое — тридцать семь. И я начинаю кое-что замечать.       Мне тридцать семь, а модели в моей постели давно перестали быть моими ровесниками.       Пеппер может называть меня самодовольным бараном сколько угодно, только я все понимаю.       Мне тридцать семь, и я едва ли не каждую ночь втрахиваю в мартас огромной кровати длинноногих красоток не старше двадцати пяти. Воу.       Нехило приложило, да?       Я не прошу у них удостоверения личности, мне все равно, правда, если ей двадцать три или всё-таки едва за девятнадцать. Они одинаковые.       Одинаково красятся, одинаково лезут под руку и стонут по ночам. И я, такой же как все остальные взрослые дяденьки, одинаково трахаю их, сжав длинные волосы в кулаке. Ну, может, трахаюсь я всё-таки лучше, чем остальные, но дела это не меняет.       Вот так.       Все именно так, потому что среди белоснежных улыбок, звона бокалов и перестука игральных костей легко забыть, какое жалкое на самом деле мое существование. Легко поверить, что ты лучший из лучших, когда тебе постоянно заглядывают в рот. Легко подумать, что ты стоишь намного больше, чем весь этот огромный дом и золотые статуи — абсолютно безвкусные, между прочим. В редких казино можно встретить хороший дизайн.       Легко почувствовать себя неуязвимым богом. Ведь я именно так себя и чувствую.       Конечно, пока зараза Судьба не подкидывает новые переменные.       Афганистан.       Что я о нем знал?       Жаркая и далёкая страна Южной Азии, полная пустынь. Там другая вера, другой язык, многодетные семьи. Много многодетных семей, давайте так.       Там идеальный полигон для демонстрации нового продукта Старк Индастриз.       И, с недавних пор, там мой ад.       Я не вспоминаю о том, что там было. Только в кошмарах.       Я не готов говорить об этом даже сейчас.       Я помню темную пещеру с каменными стенами, потолками, полом, забитую разным хламом, будто он может быть полезен. Я помню запах земли и крови, не отстающий, сколько не лей воды на руки, а ведь она там бесценна.       Помню холодный металл, боль в груди, узлы проводов, духоту и жар полудня. Запах исламских благовоний и песок, песок везде, забивается под майку, в рот, в глаза. Песок на руках и лице, в волосах, в проводах и микросхемах. Этот проклятый песок, который сжирает меня по кускам. Я становлюсь его частью. Песок сыпется изо всех углов, и я в нём задыхаюсь.       Я помню жуткий, отчаянный страх       Я не помню неба. Лишь свои трясущиеся грязные руки. Чужую кровь вокруг, крики, автоматную очередь.       Помню тихий голос Хо Инсена и его полные боли глаза — без тени сожалений.       Так, дай мне минуту. Нужно перевести дух.Совсем немного. Со мной все в порядке, правда. Все в порядке. Итак.       Выдох — вдох.       Я помню яркое солнце, от которого больно глазам. Помню горы новейшего оружия с логотипом моей компании. Помню огонь, ракеты, пулеметы, гранаты, песок.       Снова этот песок. Песок везде. Горячий, мелкий, сыпется по спине и ногам, катается по плечам, заливаясь в детали в реакторе на груди — мой новый трофей. Новый шрам. Неудавшаяся попытка убийства.       Выкуси, старуха Судьба.       И вновь песок. Километры, сотни километров налево и направо. Впереди лишь песок. Огромная песочница. Огромный кошачий лоток.       Песок-песок-песок-песок.       И тут момент затишья.       Надежда вспыхивает в сердце. Я падаю на колени и поднимаю голову вверх. Теряю сознание от жары, истощения и обезвоживания.       Но перед этим — я вижу ясное голубое небо.       Когда сознание возвращается, к руке уже привязана капельница, а перед глазами серая обшивка вертолета.       Глубоко в груди теплится надежда, что я снова отключусь, а затем никогда не проснусь и мне не придется иметь со всем этим дело. Затем я понимаю, что тепло в груди, а с ним и боль — это лишь мой новый друг на всю жизнь. Познакомься — Мистер Большой Магнит, Который Сохраняет Мне Жизнь (но с которым каждый вдох отдается спазмом в грудине…или это лишь у меня в голове?).       Тем не менее, эта боль не позволяет мне забыть о реальности. Да и я давным-давно научился встречать проблемы лицом к лицу.       Я все ещё веду себя вызывающе и единолично принимаю решения. Я все ещё самоуверенный засранец с неприлично большим капиталом.       Я все ещё Тони Старк.       Но теперь ещё немного больше.       Я — Железный человек.       Это не лучше намного. Но и не хуже. А значит, уже победа.       Победа — я жив ценой благополучия.       Я жив ценой чужой жизни, что была лучше моей в сто крат.       Я тону в море опасности, новых проблем, врагов, сражений. Это сливается в огромные яркое пятно, полное страха, и я варюсь в этом ощущении, пытаясь дать отпор тому, кто заставил сделать шаг к этому хаосу.       У меня появляется целая толпа новых друзей. Я знаю их слишком долго.       Кошмары. Тревожность. Бессонница. Апатия, переходящая в жуткую агрессию. Страх. Беспомощность. Панические атаки. Тремор. Проблемы пищевого поведения. Чувство вины. Одиночество. Жар.       Отвратный жар, не отпускающий даже при минусовой температуре помещений, будто я стою в самом сердце пустыни под палящим солнцем.       У меня есть ещё друзья. Эти мне нравятся больше.       Алкоголь. Беспорядочные половые связи. Ещё раз алкоголь. Антидепрессанты. Таблетки от головной боли всех мастей и форм. Ксанакс. И вновь алкоголь.       Я верю, что это пройдет, а пока справляюсь как могу.       Сейчас, слышал, среди молодежи модно ходить к мозгоправам. Кому-то, может, и легче с ними. Рад за таких. Но я отрицаю пользу этих словесных хирургов на клеточном уровне.       Во мне нет сил и желания вываливать незнакомцу свою помойку из черепушки. Это невыносимо, небезопасно, глупо и просто отвратительно.       Я знаю, знаю, что ты считаешь иначе. Прямо слышу, как пытаешься меня переубедить. Ты всегда говоришь, что это все из-за моих «проблем с доверием». Прямо так и говоришь, пацан! Как только не стыдно?       Ладно, я снова вру.       Никакого «всегда» нет и в помине. Ты сказал это лишь однажды после рождества, когда налакался в щи с друзьями у кого-то на квартире, и программа прислала уведомление о твоём подозрительном состоянии.       Ты сказал это лишь однажды, и больше мы никогда не говорили об этом, но я знал — ты все заметил, все понял про меня, теперь ты все-все знаешь. Ты всегда обо мне все знаешь, в какой реальности бы ты ни был. За секунды считываешь все на каком-то интуитивном уровне.       Ладно, позволь мне оторваться от размышлений о тебе и продолжить.       Так вот, никаких мозгоебов, никакой жалости. Я держу себя в руках.       Я все ещё держу себя в руках, когда Фьюри пытается завербовать меня в свой бойзбенд на букву «М», в котором неожиданно оказываются не только парни. Но мне совсем не до этого, и я не предпринимаю попыток залезть этому члену команды под юбку, отчасти, потому что что-то подсказывает, что там я всё-таки найду яйца, и будут они покрепче многих.       Но одна проблема — Фьюри и его стремная повязка пирата на глазу, и совсем другая — полчища инопланетян, атакующие Нью-Йорк.       Где-то с момента, когда к нам присоединяется блондинистый бог с внушительным молотом, я перестаю чему-либо удивляться.       Инопланетные каракатицы размером с три Эмпайр-Стейт-Билдинг? Видел.       Бог грома, призывающий молнии? Ничего нового.       Волшебный скипетр? Хорошо.       Ракета, собирающаяся уничтожить весь город? Бывает.       Я смотрю, как она приближается все больше с каждой секундой, смотрю, как остальным едва удается сдерживать натиск врагов — и меня затапливает понимание.       Пожертвовать собой ради планеты, города, ради зелёного Халка и рыжей Романофф, молчаливого Бартона, этого идиота Роджерса, едва знакомого Тора? Ради Пеппер и Роуди?       Спасти их всех, но умереть самому?       Я неожиданно понимаю, что готов это сделать.       Я обнимаю раскалённый корпус ракеты покрепче и не свожу глаз с тёмно-синего пятна в летнем небе.       Мне чертовски страшно умирать. Так по-детски страшно, что хочется плакать.       Не хочу умирать.       Но я готов. Может быть, это будет подходящим концом. И хорошее на одну сотую грамма перевесит плохое.       Я закрываю глаза, не в силах смотреть, как исчезает голубое небо за спиной.       Но оно здесь. Все такое же голубое. А может быть, даже ярче.       Я вижу его, потому что вновь открываю глаза и осознаю себя живым. И люди, склоняющиеся надо мной — знакомые, уставшие, грязные и такие же живые. И немного счастливые.              Может быть, я тоже немного счастлив в этот момент.       Позже, конечно, накрывает новая волна кошмаров. Будто заезженная пластинка, только тональность сменилась.       Кошмары. Тревожность. Бессонница. Апатия, переходящая в жуткую агрессию. Страх. Панические атаки. И далее по списку.       Но я держу себя в руках. Кажется, я к этому постепенно привыкаю.       В конце концов, я — Тони, черт возьми, Старк.       «Сила» с немецкого.       Сила.       Никак не слезы в подушку в четыре часа ночи, когда от усталости наконец удается заснуть, но меня вновь навещают кошмары.       Я привыкаю ко всему. Поскольку то, что мы все ещё живы, уже неплохое такое достижение.       Мне кажется, так и надо.       Просто быть живым.       Разве есть что-то ещё?       Я забываю, что где-то на Земле есть счастье, мечты, молодость, беспечность. Я забываю, как жил до этого. Забываю, как много лет назад, сам по-детски искренне радовался удачно собранному роботу, быстрой поездке на мотоцикле, первому месту в конкурсе или улыбке матери. Не самые нормальные вещи, которые должны делать четырнадцатилетнего счастливыми, но это чувство было искренним. Реальное, чистое счастье.       Оно было в моей жизни.       Но я почти об этом забыл.       Поэтому я не знаю, как себя вести рядом с тобой. Я не привык быть счастливыми. Но с тобой это меняется.       Тогда я об этом ещё не знаю. Я даже не знаю тебя.       Все, что есть — лишь размытое красно-синее пятно среди высоток. Ужасный костюм. Но удивительный альтруизм. «Пацан взвалил на себя бремя героя», — думаю я.       Да, теперь я называю так себя иногда. Супергерой. Потому что все так делают. Потому что я уже много лет таскаю броню на своих плечах и немного понимаю, что это за работёнка. Сторону морали пока затрагивать не будем.       Тогда я лишь время от времени просматриваю ролики на Ютубе, но в целом меня не сильно интересует паукообразный индивид. Честно. Хотя от желания сделать что-нибудь с этим костюмом просто зудят руки.       Но я все ещё ничего не делаю, пока ситуация не накаляется настолько, что вариантов больше не остаётся. Грёбаный Роджерс покрывает своего «друга детства», чьи руки убили сотни невинных людей. Роджерс, всегда самый правильный, наш чертов идеалист. Роджерс, на которого когда-то поставил мой отец. Роджерс, который ничем не лучше любого из нас, сует под нос кодекс морали и чести, а теперь защищает убийцу.       Роджерс, которому я когда-то, спустя сотни волнений и страхов, решил довериться.       Моего терпения не хватает. Я знаю.       Разумом я считаю его действия нецелесообразными. И также мне хочется сделать ему очень больно.       И когда разум и сердце объединяются, у меня нет никакого желания сдерживаться.       Мне страшно. Обидно. И я очень зол.       Эта злость расчет меж ребер, оплетая те тонкими лозами, вонзая шипы в плоть изнутри. Я чувствую себя монстром, и, наверное, я всё-таки им и являюсь.       Я не хочу прощать, не хочу доверять, я отказываюсь верить. Я кричу за закрытыми дверьми мастерской.       И с каждым днём эта разрушающая злость становится больше, уничтожая меня. Я одновременно хочу этого и боюсь.       А потом я вижу тебя.       Мне сорок семь. Тебе едва ли семнадцать.       Ты так юн, что на мгновение злость утихает, и что-то тихо ворчит: «Может, не надо его звать? Он же ребенок».       Совсем ребенок. Господи, ну почему так.       В тот момент я чувствую лишь огромное желание оберегать и поддерживать. Я пугаюсь этого чувства и закономерно начинаю его отрицать. Моя гордыня вновь громко воет и поторапливает, ведь нам нужно как можно больше человек.       Я настоящий ублюдок, знаю.       Сейчас я вспоминаю тот день. Твое удивлённое лицо, сияющее чистым восторгом.       Боже, ты слишком юн, слишком наивен и светел.       В этой реальности я не могу любить тебя. Я просто не должен.       Она не первая такая.       Где-то мы были лучшими друзьями, одноклассниками, напарниками. Мы также были учителем и студентом, стариком и новорожденным, врагами и даже возлюбленными.       Мы были разными, и мы были всегда. Где-то я любил тебя до головокружения, где-то разница в возрасте была слишком большой, и мы были лишь знакомыми. Романтическая любовь, платоническая. Мы были всем.              И вот мы здесь.       Моя голова все ещё работает, а пенсия хоть близка, но ещё не наступила. И ты — вчерашний ребенок, подросток на грани пубертата.       Как же так, Пит?..       Ты похож на маленького приставучего щенка, который хвостиком ходит за старшим и пытается походить на него. Я рос с живым отцом, но иногда казалось, что лучше бы и без. Ты слишком рано потерял родителей. И я думаю, не видишь ли ты во мне отцовскую фигуру? Не хочешь ли ты, чтобы я ходил с тобой на футбол и на рыбалку по средам? Не хочешь ли ты от меня просто поддержки и молчаливого отцовского хлопка по плечу?       Ведь ты не я, ты не хочешь раздвигать перед взрослым дядечкой ноги и чтобы он называл тебя хорошим мальчиком.       Черт! Черт! Черт!       Ты лучше меня, Пит. Но что я вообще могу тебе дать? Нужно ли тебе что-либо?       Я вижу тебя после совсем не часто. Отстраняюсь. Игнорирую. Избегаю.       Ты просто ребенок, и я не считаю иначе. Без паники, ладно? Я все ещё в более-менее адекватном состоянии, и мне не нравятся дети.       Но, черт, Пит, просто скажи, ты в порядке?       Все хорошо?       Ты не болеешь? Хорошо питаешься? Хорошо спишь?       Мне интересно все, меня все волнует. Я хочу опекать тебя как курица-наседка. Возможно, в этой реальности мы лишь знакомые. Но меня совершенно невыносимо волнует все, связанное с тобой. И я этого боюсь.       Потому что никого я ещё в этой жизни не хотел так оберегать.       Поэтому, пожалуйста, просто будь в порядке.       Как можно дальше от меня и, все же, в порядке.       Прости меня. Прости, если сможешь.       Прости за все. За каждое грубое слово.       За все, реально, я не шучу, Пит, я…       Так, я в порядке.       Успокоились.       Я все ещё держу себя в руках.       Когда раз в несколько месяцев нам выпадает время на короткую беседу, я, конечно же, все ещё держусь. Держусь, чтобы не завалить тебя сотней вопросов, половину из которых я вполне могу узнать из отчёта Карен, но всё-таки хочется услышать от тебя лично.       Ты счастлив?       Не жалеешь, что стал героем?       Вот это я правда спрашиваю, когда однажды Карен присылает сигнал о получении повреждений второй степени. Я нахожу тебя и тут же притаскиваю в башню, чтобы сунуть под нос аптечку. Ты пытаешься какое-то время обработать раны самостоятельно, но руки трясутся, скользкие от крови. Я забираю ватный шарик из горячей ладони и сажусь рядом.       У тебя сломано правое предплечье, скользящий порез по боку, разбитый нос и глубокая колотая рана в количестве двух штук на левом бедре. И тысяча больших и мелких синяков и ссадин.       И вот я спрашиваю:       — Ну что, не жалеешь, что стал супергероем?       Я, бывало, жалел. Очень сильно, особенно по ночам, когда груз собственных решений не давал нормально вздохнуть, и я сжимал челюсти покрепче и желал вернуться назад, во времена беззаботного разгульного пьянства.       Это нормально. Такое бывает, когда бремя становится слишком тяжёлым для одного человека.       Но отвечаешь ты совсем не так.       — Не жалею, — мотаешь головой, забавно хмурясь, когда я стягиваю нервно трясущееся бедро повязкой. Все заживёт и так, и шрама не останется, но мне так спокойнее. — Я помогаю людям. Кого-то сегодня не сбила машина, благодаря мне. Кто-то не выпал из окна. Это не так масштабно, как то, что делаете вы, мистер Старк. Но тоже важно. Так что не о чем жалеть.       У тебя чистые карие глаза теплого оттенка ореха, блестящие в свете ламп. Вижу, больно. Вижу, храбришься передо мной.       Потому что я твой герой.       Ты смотришь на меня, как на восьмое чудо света, и не важно, встречаемся мы на миссии или я просто заезжаю за тобой, чтобы забрать в башню и дать порезвиться в лабораториях.       Ты всегда смотришь на меня так, словно я блядский Иисус, черт возьми, и, я уверен, все ждёшь, когда я пойду по воде.       Ты, глупый ребенок, возводишь меня в своей голове в абсолют. Мое черное кажется тебе белым. Ты не видишь недостатков, не видишь моих синяков под глазами и уставших складок меж бровями. Я для тебя вечно храбрый и всесильный Тони Старк.       Нет, ты, конечно, не слепой. Просто все мои якобы достоинства сияют у тебя в глазах так ярко, что недостатки не значительны. Я захлебываюсь в этом чистейшем обожании и щенячьей преданности, не зная, куда себя деть.       Это приятно до лёгкой дрожи.       И из-за этого слепого восхищения ты, честно, кажешься мне немного глуповатым. Собственная паутина это круто, но я говорю не о знаниях в химии.       И потому, то, что я узнаю дальше, шокирует меня ещё сильнее, чем могло бы.       Я спрашиваю:       — Даже сейчас, когда на тебе живого места нет, пацан? Не жалеешь?       Ты коротко усмехаешься и по-другому усаживаешься на стуле, чтобы было удобнее расположить сломанную руку.       — Не в первóй, сэр. Бывало и похуже.       — Кто тебе раны тогда обрабатывал? Тетя?       — Ох, нет, что вы! Она так будет переживать, если узнает! Да ни за что! Я как-то сам справляюсь.       И вот я подвисаю на мгновение и вижу картину удивительно четко:       Узкая холодная ванна, дрожащие руки, путающиеся в кровавых бинтах, и плотно сжатые челюсти, чтобы ненароком не услышала вернувшаяся с вечерней смены тетя.       Совсем один. Испуганный пацан и много крови. Тугая, не прекращающаяся боль. И некому рассказать. Некого позвать на помощь. Никто не знает, какая цена у судьбы героя.       Вот какова реальность самодельного супергероя.       Меня пробирает холод с ног до головы.       Как же так, Пит?       В этот момент я также понимаю, что мое игнорирование не очень то и целесообразно. Тебе нужна поддержка. Понимание.       И мне, если честно, тоже.       Намного безопаснее знать, что, если что, ты приедешь и попросишь помощи. Расскажешь, что беспокоит.       Пусть я и не одобряю твое на мне помешательство, я также обнаруживаю, что ты все ещё здраво смотришь на мир и вполне адекватно расцениваешь свои силы. Ну, чаще всего.       И после пары месяцев общения я с приятными удивлением осознаю, что на меня ты смотришь тоже вполне адекватно.       Маленький умный ребенок, который находит мой страх за широкими пластами брони из вибраниума и пытается даже об этом поговорить. Я помню твой голос: «Мистер Старк, вы все сделали правильно. Правда. Вы столько людей спасли».       Вот это зря, я сразу даю от ворот поворот, но зато теперь замечаю твой взгляд.       Как будто видишь меня насквозь. И черное, и белое, и зарубцевавшиеся шрамы, и ещё кровоточащие раны. Тебя ничего не удивляет и не расстраивает.       Ты продолжаешь смотреть на меня так, словно я могу все что угодно.       И, парень, только ради этого уже стоит жить.       Потому что когда рядом с тобой есть кто-то, кого не пугают твои демоны, кто все ещё смотрит на тебя восхищённо огромными чистыми глазами, кто каждый раз говорит, что ты самый-самый лучший, — ты начинаешь в это верить.       Может, не самый лучший, но все ещё достойный прощения. Кто-то, кто ещё вполне может быть счастливыми.       Это приятное, ошеломляющее чувство надежды и лёгкости, когда кто-то сбрасывает с тебя демонические рожки и черные крылья, и ты останешься просто человеком. Не идеальным.       Но, наверное, не самым плохим.       — Мистер Старк, простите, но, кажется, вам нужно отдохнуть.       Смотришь хмуро из-под ресниц, отчитывая меня и одновременно боясь, что я отчитаю тебя в ответ. Я поджимаю губы, думая, что же ответить.       — Ну кому-то приходится не спать, чтобы довести что-либо до идеала.       Я говорю о новой модели твоего костюма, над которой безвылазно работаю уже вторые сутки. Паучьи лапы, Пит, это будут настоящие паучьи лапы!       Но ты моего азарта в этот раз не разделяешь. Неловко вздыхаешь и трешь свои ладони, вечно живущие отдельной жизнью.       — Но, знаете, сэр, это не очень хорошо. Вы же не мир прямо сейчас спасаете. Я могу подождать, — мои брови медленно ползут вверх, потому что…т ы меня всё-таки отчитываешь? Уговариваешь?              Я в своем собственном доме, а какой-то малец гонит меня спать.       Я хочу повторить все точно так же, как делал раньше: засмеяться, отшутиться и напомнить тебе, кто ты, а кто я. Очнись, ты вряд ли можешь мне указывать.       Но дело в том, что можешь. Ты один, от кого я принимаю с равным вниманием и упрёки, и восхищения, и бесконечные попытки обо мне позаботиться.       Я смотрю на твое уверенное, но все ещё смущённое выражение лица и поднимаю руки вверх.       — Окей, пацан. Твоя взяла. Мне реально стоит поспать. Если что, где холодильник, ты знаешь, займи себя чем-нибудь. Или домой дуй.       — Я отпросился у Мэй на ночёвку. Можно остаться?       Я тут же зеваю и лишь машу рукой в ответ, устало перебирая ногами в попытке добраться до лифта. Оставайся, раз хочешь. Гостевая спальня все равно уже давно твоя.       Так в беспечности, прерываемой не особо важными миссиями, проходит много времени. Слишком много.       Если точнее, чуть больше двух лет.       Два года и пять месяцев, за которые я успеваю привыкнуть к твоему присутствию в своем доме.       Ты мой протеже, стажёр, знакомый, напарник, друг.       Я думаю, что именно эту безграничную гордость ощущают отцы, когда смотрят на своих сыновей. Хотя мой покойный папочка был не лучшим примером, да и у меня никогда не было детей, мне кажется, я не прогадываю.       Тебе почти двадцать, и я думаю, что ты невероятно красив. Светлая голова, добрый взгляд и сильные, не дрожащие руки. Вот оно — наше лучшее будущее.       Я тобой восхищаюсь, Пит.       Я тобой очень-очень сильно горжусь.       Даже когда замечаю, как ты начинаешь бросать на меня смущённые горящие взгляды, краснеть невпопад и норовишь все подсесть ко мне поближе на завтраке и как-нибудь, хоть словом, хоть делом, выразить свою заботу.       Я понимаю, что попал.       Потому что семнадцать лет прошли для тебя все ещё на твоей полярности, а вот к двадцати все начинает медленно ползти к моей.       Юность глупа и безрассудна. Она толкает людей на не лучшие поступки.       Она кипятит кровь в венах до максимума и заставляет восхищение перерастать в нечто другое.       Поверь, я знаю. Когда рядом вдруг оказывается мужчина, который тебя во всем поддерживает, который в свои сорок девять все ещё не покидает топы самых завидных холостяков Америки, а у тебя под кожей зудит юность и хочется трахаться каждый, черт его, день — сложно не поддаться соблазну. Сложно сохранять голову холодной и вести себя как раньше.       Ладно, Пит. Я не могу тебя винить.       Отчасти, потому что просто не хочу.       Отчасти, потому что все ещё помню, как сам раздвигал перед взрослыми дяденьками ноги и откровенно кайфовал от этого.       Так ты можешь почувствовать себя желанным, красивым, даже любимым иногда.       Взрослые дяденьки любят трахаться грязно, но они менее агрессивные и неаккуратно грубые, чем сверстники. Это плюс.       Минус в том, что тебя в общем-то не должны эти дяденьки привлекать ни разу, но его можно игнорировать.       Когда тебе едва двадцать и чувство ответственности понижается — все это можно простить.       Но когда тебе почти пятьдесят, и тебя тянет на юных и неопытных, которые годятся в сыновья — это уже проблема.       Это не слепая похоть, но последнее время, когда я смотрю на тебя, мне хочется подойти поближе и тебя съесть.       Ты стал чуть выше. Сильнее. С лица спала детская припухлость.       В костюме, который я сделал собственными руками и теперь не понимаю, как только умудрился, у тебя красивые крепкие бедра. Длинные-длинные ноги и узкая талия. У тебя прямая осанка спортсмена и широкие плечи. Очаровательные кудри, спадающие на лоб. И аккуратные округлые ягодицы, на которые я стараюсь не смотреть.       Мне не хочется прижать тебя к стенке и трахнуть. Но вот облизать с ног до головы — вполне.       Потому что ты не просто красивое тело, но и душа, которую я хорошо знаю. Ты, Пит, намного-намного больше, чем ты можешь себе представить.       Ты прекрасен до тихого ужаса.       Я предпочитаю любоваться тобой издалека, даже если ты посылаешь своими красными щеками и голодными взглядами вполне однозначные сигналы.       Я считаю тебя невероятно красивым.       На этом все.       Я не тянусь к тебе руками и совсем не думаю о том, что скрывает плотный слой спандекса и нанонитов.       Я не стану тем, кто разрушит твою юность. Я не прощу себя.       Ты знаешь, я сдержал свое слово.       Я же чертов Тони Старк.       Но иногда я думаю о том, что своим холодом вновь сделал тебе больно и не раз, и мне становится так противно, что хочется выблевать собственные лёгкие.       Ты должен знать, что ты мне очень дорог. Дороже состояния Старк Индастриз и всего мира.       Я не успел сказать тебе это все.       Поэтому ты здесь.       А я продолжаю вспоминать:       Тот день, когда на Землю пожаловала новая угроза, и жизнь наша больше не была прежней, для меня один из самых ужасных.       Он слишком часто приходит ко мне в кошмарах.       Я не успеваю сделать ровным счётом ничего, а потом теряю тебя.       Ты испуган, ты в ужасе, как и я. Ты смотришь на меня в последнюю минуту, и я вижу в твоих глазах все — боль, вину, печаль, страх. И абсолютно неожиданную нежность. Ты открываешь рот, собираясь что-то сказать.       Я догадываюсь что.       И тут ты осыпаешься сквозь мои руки песком. А я, кажется, и сам умираю.       Песок везде: в воздухе, под ногами, на ладонях и под ногтями. Он забивается в лёгкие, перекрывая кислород. Снова этот проклятый песок, от которого я никогда не спрячусь.       Это апогея моего ужаса.       Ледяная волна паники поднимается в горле, тут же затихая опустошенностью, и вновь подскакивая. Как на американских горках — вверх и вниз. И по новой.       Помнишь, я обещал быть честным?       Так вот, среди всех возможных опций я выбираю кнопку, которая позволит мне честно промолчать и не рассказывать, что я чувствовал после первого щелчка. Это превышает любой возможный рейтинг, поскольку никогда и ни в какой другой реальности я и подумать не мог, что ты, такой молодой, полный надежд и амбиций, можешь уйти раньше.       Представь абсолютную темноту без ощущения времени и пространства, и это никогда не закончится, сколько бы ты ни страдал.       Шаг в пропасть, остановка времени, и я вечно болтаюсь над смертельной пустотой, не достигая ее. Вокруг раскаленный сухой воздух Титана, который оказывается не воздухом вовсе.       Мелкий и крупный песок повсюду, я вдыхаю его, он липнет к глазным яблокам и забивает ноздри. Это твой пепел, что-то, что топит мня и одновременно навсегда исчезает, и я не могу до тебя дотянуться.       Я просыпаюсь, тяжело дыша и обливаясь холодным потом, не в силах издать ни звука. Дрожа всем телом, я пялюсь в черную пустоту потолка, не понимая, где реальность, а где кошмары. Все смешалось. Я живу в кошмаре, реальность преследует меня во снах.       Сидя за барной стойкой в пять утра, я ощущаю себя как никогда одиноким. Там, под ребрами, огромная дыра, которая не становиться меньше, сколько виски не вливай в себя.       Слезы подступают к глазам.       Полумрак кухни сотрясают мои жалкие всхлипы, когда я впервые за долгие годы плачу от боли и страха.       Тебя нет рядом.       И все из-за меня.       Так я решаю, так я вновь встаю на темную дорожку осмысленного саморазрушения. Это все, что я могу, потому что, черт возьми, я не бог и не дьявол. Я никакой не супергерой, которым ты так упрямо меня называл. Я беспомощная огромная лужа слез, соплей, пота и алкоголя.       Посмотри на меня. Протри свои чудесные глазки, собери волю в кулак и посмотри правде в глаза.       Твой кумир ничтожен. Сломлен. Забыт.       Твой кумир прямо сейчас лежит на полу в гостиной, потому что ноги вдруг отказали, и громко рыдает, размазывая слезы по щекам.       Это Энтони Эдвард Старк.       Мальчишка, который всегда делает лишь хуже. Разочарование отца. Проклятие рода. Вечное серебро и никогда — золото. Тот, кто не может никого спасти, в особенности — себя. Тот, кто не достоин спасения.       Это все ничего. Это было со мной всегда, висело Дамокловым мечом всю мою жизнь, и, если ты еще не забыл, у меня есть тенденция слишком быстро привыкать ко всему плохому.       Воспоминания о тебе живут в моей голове, а я живу ради них. Иногда кажется, что они — единственная частичка, которая заставляет мое сердце работать, качая по телу кровь.       Я говорю это все, не чтобы ты меня пожалел. Но чтобы понял, что поступить иначе я не мог никак. Не сердись.       Когда появляется едва заметная надежда на то, чтобы тебя вернуть, я хватаюсь за нее обеими руками и приматываю к себе изолентой.       Цена не важна.       Не важны последствия.       Может, это погубит всю Вселенную и все возможные другие реальности, может, меня назовут монстром, может, я потеряю все, что осталось. Мне все равно.       Моя цель — это ты. И я иду к тебе с упрямством бульдозера, снося деревья, здания, горы.       Один шанс из бесконечности. Это ноль запятая ноль ноль ноль ноль… — и где-то там на конце единица, которую, быть может, я никогда не увижу.       Вот на что я ставлю.       На едва различимую возможность искупления.       Почти такую же эфемерную, как твой голос и руки на моих плечах в то мгновение. Прекрасный мираж, глаза которого неподдельно серьезные и испуганные. Слишком реалистичные для моей галлюцинации.       У нас есть чуть больше трех минут.       Но тогда мы этого еще не знаем.       Я смотрю на тебя, не отрываясь, словно страдающий от жажды путник испиваю спасительной влагой каждый звук, который ты издаешь, каждую эмоцию. Твое извечное «мистер Старк» стелется шелком в мои уши, и я тихонечко ликую внутри, уже и забыв, какой на самом деле ты красивый в реальности.       Красивый. Смелый. Добрый. Честный. Живой.       Моя единица, которую я все-таки дождался.       По которой я очень-очень сильно скучал.       За секунду до неизбежного, меня накрывают мысли.       Я думаю, если мы снова здесь, на поле боя, значит, по-другому быть не могло.       Если опять моя жизнь против жизни всего мира, я готов повторить свой ход.       И если ты вновь рядом со мной, наверное, есть что-то, что тебя заставляет искать и находить меня каждый раз. Что-то, что дает мне силы за тебя бороться.       Потому что для меня «весь мир» — это ты во всех своих проявлениях и твоя безопасность. И только потом твое счастье.       Прости, но я предпочту разбить твое сердце в метафорическом смысле, чем в буквальном остановить его.       Я долго думал, как закончить.       Наверное, я просто скажу то, на что при жизни у меня не хватило смелости:       Прости меня, Пит. За все. Я люблю тебя очень сильно.