в единстве времени и памяти

Альбедо был создан четыреста восемьдесят восемь лет, одиннадцать месяцев и двадцать девять дней назад. Цифры выгравированы на его коже золотом — медленный, бесконечный обратный отсчет. Вселенная — это темная сущность истинного звездного неба, а земля — это накопленные воспоминания о времени и жизнях. Мел: это ты. Альбедо — это мел, и это — почва, и это — земля, а это — время и память вместе, повторение тысяч жизней в одном теле, тысяч историй, рассказанных и пересказанных. Альбедо должен быть достаточно взрослым, чтобы помнить катастрофу, которую устроил Дурин, помнить, как Барбатос похоронил его тело в горе, помнить, как Драконий Хребет образовался под небесным мечом, помнить две падающие звезды, проносящиеся по небу.

***

Он не помнит большую часть начала. Большая часть лет его становления была размытой фуксией, золотом и серебром, бесформенным звуком и бесформенной тенью. Его память достойна восхищения, но она не безупречна. Некоторые из этих фрагментов, особенно в те годы, когда он был не совсем самими собой, ненадежны. Он помнит это: падающие звезды, мерцающие в небесах, голос Наставницы, шепчущий непонятные слова, вид звезд, гаснущих одна за другой, когда боги падали с неба подобно великолепным метеоритам в божественном гневе, когда-то люди превращались в многоглазых и могучих зверей хаоса. Не смотри, сказала она ему на бегу, таща его за собой, его ноги спотыкались на взрыхленной земле. Не смотри. Ему было три года, четыре месяца и три дня. После были серые годы бесцельного путешествия по Тейвату вместе с Наставницей, рысканья по подземельям и недрам Бездны. Если бы не годы, отмеченные на его коже, Альбедо думает, что он вообще не знал бы, какой у него возраст. Время странно двигалось в Бездне, кружилось и закручивалось, как течение реки. Это были мирные, идиллические годы. Альбедо не знает, хочет ли он забыть их или вернуться к ним. Рэйндоттир многому его научила: она научила составлять карты звезд, как расчленять тело, как превращать пирит в золото, как превращать сердце в розу и обратно, мастерству рисования и, самое главное, искусству кхемии. Прошло четыреста семьдесят два года, два месяца и триннадцать дней с момента его создания, когда они нашли сердце бога. Все, что было до этого момента, казалось сном, нереальным, хрупким, как будто, если его коснутся воспоминания, они развалятся. В глубинах Бездны, где можно было увидеть едва заметные намеки на серебряные ветви Ирминсуля, они нашли сердце бога. Даже сквозь туман он мог вспомнить: зеленый, золотой и красный, как полярное сияние, как осень. Рэйндоттир взяла сердце в свои руки, подержала его на свету и отдала ему. Свет: цветение, цветущий, расцветший. Как только они выбрались из кокона Бездны, Рэйндоттир исчезла. Она оставила после себя холодный лагерь, тишину восхода солнца и карту в сумке, на которой был обведен Мондштадт. Альбедо провел пальцами по краям города и подумал о падающих звездах, падающих драконах и падающих богах. Он почувствовал момент, когда хрупкая нить, протянувшаяся между ним и Рэйндоттир, скрутилась и оборвалась, и он остался один. Рэйндоттир оставила ему три вещи: письмо, вопрос и свободу. Прошло много времени, прежде чем он понял третье.

***

Ему было четыреста восемьдесят шесть лет, один месяц и семь дней, когда Рэйндоттир ушла. Ему было четыреста восемьдесят шесть лет, один месяц и пятнадцать дней, когда он прибыл в Мондштадт. Ему было четыреста восемьдесят шесть лет, один месяц и шестнадцать дней, когда он познакомились с Алисой и Кли. Ему было четыреста восемьдесят шесть лет, три месяца и девятнадцать дней, когда Алиса ушла. Альбедо было четыреста восемьдесят шесть лет, три месяца и девятнадцать дней, когда он по-настоящему начал жить. Не просто фрагментарно, а целиком, полностью: это было то, чему Рэйндоттир не смогла научить, не смогла описать. Нет единого способа описать Мондштадт: если бы он был склонен к поэзии, Альбедо говорил бы о взмахе крыла голубя над головой, открытом голубом небе, одуванчиках на ветру, запахе вина, смехе и песне. Он стал, внезапно, столь многими вещами, грани его самого отражались в этом. Алхимик, художник, брат, которому доверяют, друг. Цветение, цветущий, расцветший. Если бы он рисовал себя, Альбедо нарисовала бы бабочку, находящуюся в середине метаморфозы. И Альбедо понял, чему она хотела, чтобы он научился.

***

Альбедо было четыреста восемьдесят восемь лет, одиннадцать месяцев и двадцать девять дней, когда он встретился со звездой, ставшей плотью. Мертвая гора зовет его по имени, и он откликается, следуя за голосом в глубины созданной горой могилы. И там он встречает упавшую звезду. Он должен быть достаточно взрослым, чтобы помнить катастрофу, которую устроил Дурин, помнить, как Барбатос похоронил его тело в горе, помнить, как Драконий Хребет разрушается под устремленным к небесам мечом, помнить две падающие звезды, проносящиеся по небу. И он это делает. Путешественница, как она себя называет, фея, созданная из туманностей и взрывающихся галактик рядом с ним. Альбедо улыбается и думает: я помню тебя. На этом история не заканчивается, но на этом начинается следующая.