immediato

У моря спокойно. Спокойно настолько, что в это трудно поверить. Трудно поверить, что не надо четыре часа отрабатывать хореографию, пока тело не будет двигаться на чистом автомате, совсем без участия мозга; что необязательно подниматься в шесть утра, чтобы успеть записать свои партии в новом треке; что не нужно мониторить соцсети и комментарии под едва выпущенным клипом, пропуская, хоть и не без сжимающегося противно сердца, те, что нелестно высказываются о каком-то из участников; что хоть на какие-то два месяца можно перестать непрерывно сравнивать себя с другими, выявляя даже малейший недостаток, и ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть. И себя, и других. Работа в индустрии не без огромных плюсов: занятие любимым делом, любовь и поддержка фанатов, близкие сердцу участники собственной группы и сотни счастливых моментов, делимые с ними. Но в последнее время этого едва ли стало хватать, чтобы сдерживать тошноту, вызываемую в меньшей степени – бешеным темпом работы и в большей – огромным шквалом негатива, льющегося без остановки со всех сторон. Люди, работающие непосредственно с группой, за исключением всего нескольких, довольно заботливы, а вот те, что находятся по ту сторону экрана… Что ж, иногда их комментарии настолько красноречивые и несдержанные, что Субину хочется сжаться в маленький комочек и исчезнуть насовсем, стерев любые следы своего существования на этой планете. Обычно приступы ощущения загнанности в ловушку и безысходности похожи на волны лежащего перед ним моря: они накатывают почти ожидаемо, затапливают с головой и заставляют цепляться слепо в поисках поддержки хоть за кого-то, а потом отливают, давая вдохнуть, но не совсем свободно, потому что мысли о том, что это произойдет снова, все еще живы. Сейчас, однако, Субин умиротворен почти до предела: прохладный морской бриз и пятнистая тень нависшего над ним дерева не дают умереть от полуденной жары, лазурные воды блестят и, приливая к берегу, шуршат золотистым песком, пока он наблюдает за всем этим со своего шезлонга и наслаждается возможностью ни о чем не думать. Тем не менее это «почти» совершенно неслучайно: тревожит его покой тот, кто в эту самую секунду перекрывает ему обзор и на море, и на песок, и на все на свете, что не является им. Ёнджун всегда казался ему недосягаемым: слишком хорошо выглядит, слишком хорошо танцует, слишком хорошо читает рэп, слишком хорошо смотрится в объективе, слишком хорошо одевается и слишком хорошо флиртует с фанатками. Только когда он смеется над глупыми шутками, или когда бросает свои вещи где попало, или когда говорит что-то стыдно-дурацкое, Субин вспоминает, что он самый обычный человек. Капли соленой морской воды бегут вниз по его загорелой коже, касаться которой Субин чувствует нужду до неправильного часто, а мокрые, с отросшими темными корнями красные волосы блестят под палящим солнцем, пока он идет вроде и в субинову сторону, а вроде и не обращая никакого внимания на его существование. Приблизившись, он, кажется, что-то говорит, но Субин пропускает мимо ушей все до единого слова, пока заглядывается на малинового цвета влажные губы. — Субин? — зовет тот, приподнимая бровь. — А? — он хмурится, пытаясь прогнать наваждение, и неуютно ерзает на шезлонге. — Так ты дашь? Субин не знает, что конкретно Ёнджун просит ему дать, но, по правде говоря, это совершенно неважно, потому что он уже готов с этим расстаться. — Полотенце, — с нажимом произносит тот и, наверное, успевает сотню вещей надумать о субиновой несобранности. Он сухо сглатывает и наклоняется за лежащим на соседнем шезлонге полотенцем, про себя недоумевая, почему Ёнджун сам не мог этого сделать, а затем отдает вещь пристально наблюдающему за ним другу. — Ты нормально себя чувствуешь? — тот смотрит внимательно, с небольшим прищуром, но совсем не вопросительно, будто сам уже знает ответы на все вопросы. Даже на те, что еще не успел задать. Субин прямо в этот момент чувствует, каким бешеным ритмом начинает заходиться сердце, и отворачивается, чтобы не выдать себя. Хотя, конечно, Ёнджун не может знать о его чувствах. Даже если и была парочка подозрительных моментов, в остальном он был очень сдержанным. Или, по крайней мере, очень пытался. — Все хорошо, — пожимает плечами Субин и откидывается на шезлонг, закрывая глаза. Говорить с Ёнджуном, не видя его, гораздо легче. — Пойдем есть, — тот опускает руку на его голову и слегка треплет волосы. — Не хочу, — Субин не врет. Он целыми днями практически ничем не занимается, поэтому желудок напоминает о себе нечасто. — Приду вечером. — Только не усни здесь, — предупреждает Ёнджун и, проведя пальцами по его плечу, удаляется, оставляя после себя лишь едва уловимый шлейф свежих духов и звук шуршания горячего песка. А Субин на самом деле и не против уснуть: после хронического недосыпа длиной в неизвестно сколько месяцев теперь каждый день ему хочется только спать, спать, спать. Желательно с Ёнджуном, как они раньше часто делали, когда были помладше. Он мог обнять его, мог уткнуться носом в плечо или спину, а мог лежать на другом конце кровати и в любом случае чувствовать себя комфортно. Субин бы и сейчас был не против, но они перестали этим заниматься, и он не уверен, почему. Вообще все было гораздо легче, когда они были младше. Ну, кроме работы в индустрии, конечно, но к ней он давно успел привыкнуть. А вот к изменениям, которые начали происходить, когда они впятером стали жить под одной крышей, – нет. Поначалу все было хорошо, Субину нравилась компания новых друзей, хотя с Бомгю первые несколько месяцев они и не очень ладили, но где-то через год он осознал, что трепет в животе, который он чувствует при виде Ёнджуна, и тепло, которое льется по венам, едва стоит увидеть его улыбку, вряд ли как-то связаны с дружбой. У Субина в душе случился настоящий армагеддон, с летающими повсюду огненными снарядами, реками лавы и ядовитым дождем. Он не боролся с внутренней гомофобией, нет, но в принципе обнаружить в себе чувства в таком месте и к такому человеку было шокирующе и, откровенно говоря, совершенно ни к чему. Было бы легче, если бы его объектом воздыхания стала участница женской группы, с которой они переглянулись пару раз на музыкальном фестивале и о которой можно было забыть через пару недель. Но его угораздило влюбиться в человека, с которым он проводит почти каждый час в сутках, и потому избавиться от этой влюбленности представлялось невероятно трудным. А избавиться очень хотелось: перспектива разрушить их отношения и, как следствие, гармонию в работе целой группы, виделась отнюдь не радостной. И Субин был уверен, что так бы и произошло, узнай Ёнджун о его чувствах. Он бы покрутил у виска или вообще скривился в отвращении, и тогда Субин точно бы пожалел, что вообще появился на свет. Хотя откуда у него страх получить настолько отрицательную реакцию, он не знает. Насколько ему известно, Ёнджун не гомофоб, так что не стал бы гневно бить Субину морду или говорить о том, что он ошибка природы, но все равно произнести вслух слова о симпатии тот никогда не решился бы, потому что сам он, очевидно, Ёнджуну не нравился. Ёнджуну нравились красивые девушки, инстаграм которых он сталкерил с левого аккаунта, нравились айдолки, с которыми они сталкивались на церемониях, или шоу, или в коридорах компании, нравились зарубежные артистки, которые писали ему в личку инстаграма с предложением пообщаться, нравились и просто незнакомки, которых он встречал в метро, или в магазине одежды, или в кофейне, пока они в туре разъезжали по Америке; а не очень уверенный в себе тревожный Субин – нет. Не то чтобы Ёнджун говорил это вслух, но тут не нужно быть гением, чтобы догадаться. В последнее время влюбленность все сильнее стала жечь и где-то в груди, и на кончиках пальцев, и Субин хотел высказаться, просто чтобы высказаться, чтобы не тащить эту ношу за собой; услышать уже наконец, что он не нравится Ёнджуну, что тому очень жаль, и увидеть сожаление в чужих глазах, а потом постараться переступить через себя и зарыть чувства так глубоко, чтобы никто, даже он сам, уже о них не вспомнил. И Субин высказался, но не Ёнджуну, а Каю, который отреагировал удивленно, но не осуждающе, к большому субиновому облегчению. И хотя ему было немного стыдно, что теперь Кай понимает причину его долгих взглядов в сторону Ёнджуна и что сам пару раз был подушкой для чужих слез, на душе действительно стало немного легче, потому что у Субина наконец-то появился хоть кто-то, с кем можно было поделиться своими переживаниями на этот счет. Переживаний было много, даже (тем более) сейчас, когда они уехали в долгожданный двухмесячный отпуск, потому что раньше он с Ёнджуном работал, а теперь он с Ёнджуном отдыхает, и пространства для навязчивых мыслей стало чрезмерно много. Так много, что Субин боялся в один из до боли красивых вечеров у моря не сдержаться и позволить себе больше, чем нужно. В такие моменты он усиленно думал о работе и дальнейшем отпуске, о том, как трудно будет уживаться вместе, когда Ёнджун его отвергнет, и как много слез придется собрать ткани каевой футболки. И потому он ничего не предпринимал, разрешая себе воплощать желаемое только в мыслях или, если повезет, во снах, в один из которых он совершенно наглым образом проваливался прямо сейчас, хотя и сам себе пообещал, что не уснет. Субин надеется, что во сне морская волна унесет все его тревоги, а может, и всего его целиком.

* * * * *

Вечером в отеле его встречает недовольный ёнджунов взгляд, когда они с Каем, разбудившим его после долгого пляжного сна, под руку возвращаются в разделяемый ими троими номер. Хотя как недовольный его, наверное, распознаёт один лишь Субин: внешне Ёнджун особо и не показывает признаков негодования, но стоит встретиться с ним глазами, как Субин понимает, что накосячил. Тот возвращает внимание книге, которую читает, сидя на своей кровати, но Субин даже с другого конца комнаты чувствует его раздражение. — Спокойной ночи, — шепчет ласково Кай, уложив его на кровать, а затем улыбается поджатыми губами и покидает номер. Субин не знает, куда он пошел, но, если честно, сейчас это волнует его меньше всего. Где-то пять минут, длящихся и бесконечно быстро из-за наполненной тревогами головы, и бесконечно медленно из-за натянутого напряженно молчания между ними с Ёнджуном, он лежит, пялясь в потолок, и пытается решиться. Он даже не понимает, что конкретно Ёнджуна так задевает, но чувствует нужду поскорее наладить все между ними. Субин поднимается со своей кровати медленно и осторожно, почти бесшумно, и прежде чем какая-то навязчивая мысль скажет ему остановиться, движется к чужой. Он укладывается рядом с Ёнджуном, перекидывая руку ему через талию, и утыкается носом в плечо. — Что-то случилось? — бормочет он хрипло. Вечером похолодало, и когда Кай его разбудил, Субин понял, что чуть не окоченел, а першение в горле подсказало, что как минимум от легкой простуды его уже не спасти. — Твоя безответственность, — отвечает мрачно Ёнджун и перелистывает страницу книги. — Я же не специально, — Субин пытается говорить разборчиво, превозмогая сонливость, не покинувшую его даже после семи часов сна. — Да, но теперь ты заболел, — Ёнджун еще раз перелистывает страницу, хотя еще и минуты не прошло с того момента, как он начал читать предыдущую, и Субин подозревает, что он уже не обращает внимания на свою книгу. — А я даже не пришел тебя проверить, — вздыхает он раздраженно. — Ты не виноват, — Субин трется холодным кончиком носа об его руку и прижимается ближе. Когда он сонный, не сдерживать себя гораздо легче. — Я вылечусь за один день, обещаю. — Если не вылечишься, я не буду разговаривать с тобой до конца поездки, — Ёнджун все еще звучит недовольно, но уже гораздо более тепло. — О нет, я не услышу еще одну интереснейшую историю о том, как в метро тебе улыбнулась сногсшибательная красотка, — он зевает, припоминая то, как счастливо Ёнджун рассказывал тот случай, и кривится – благо, тому не видно его лицо. — И трогать себя не разрешу, — добавляет лежащий рядом, и Субин едва сдерживает желание зайтись кашлем. — Почему это должно меня волновать? — говорит он вяло и надеется, что сонливость придаст голосу незаинтересованности. — Посмотри на то, как ты лежишь, — усмехается Ёнджун, отложив книгу, — а потом поговорим. Субин вздыхает слегка раздраженно и отлепляет ватные конечности от теплого ёнджунова тела, а затем нехотя слезает с его кровати и движется к своей. Он плюхается лицом в подушку, накрывается одеялом почти с головой и тушит светильник на прикроватной тумбе. — Спокойной ночи, Субин, — по его голосу слышно, что Ёнджун улыбается, но Субин слишком устал (неясно, от чего), чтобы хоть как-то реагировать на его поддразнивания, а потому прикрывает веки, моментально ощущая наваливающуюся на тело тяжесть сонливости. По звукам, доносящимся сзади, он понимает, что Ёнджун закрывает балкон и окна, не давая ночной прохладе проникнуть внутрь, и знает, как недовольно на это будет ворчать вернувшийся поздно ночью Кай. Но озноб, охвативший почти каждый сантиметр кожи, не позволяет думать о чьем-то комфорте, кроме своего собственного, и Субин уже во второй раз за день засыпает, убаюканный тихим теплом.

* * * * *

Весь следующий день он корит себя за беспечность: горло наипротивнейшим образом першит, а тошнота из-за поднявшейся температуры не дает ни нормально заниматься делами, ни нормально отдыхать. На выручку приходит неожиданно вернувшийся в номер Ёнджун: утром все, кроме Субина, ушли гулять, а он пришел обратно где-то через полчаса с пакетом лекарств, наверное, от менеджера, и принялся старательно его лечить. Субин был и благодарен, потому что самому заниматься своим здоровьем не было ни сил, ни настроения, и смущен, потому что его внешний вид оставлял желать лучшего: опухшее лицо, черные круги под глазами, грязные запутанные волосы. Не то чтобы Ёнджун никогда не видел его таким, но Субину каждый раз было неловко – тот-то в любом своем состоянии выглядел до странного привлекательно. Сейчас очков ёнджуновой обворожительности добавляла его заботливость: то, как внимательно он следил за субиновым состоянием; как спрашивал каждые полчаса, нуждается ли он в чем-то конкретном; как смотрел взволнованно, едва Субину стоило скривиться от подступившей к горлу тошноты, попадало прямо в субиново падкое на такие мелочи сердце. Пару раз за день ему удавалось уснуть на несколько часов и всегда не без ёнджуновой помощи: тот садился рядом на кровать и гладил его по голове мягко и успокаивающе, и Субин проваливался в сон, слушая играющий фоном телевизор и уткнувшись в чужой бок. Под вечер стало чуть легче, но выйти на улицу он так и не решился, потому что из приоткрытого окна веяло недружелюбной прохладой. На следующий день к Ёнджуну присоединился Кай, поивший Субина горячим бульоном, а еще – Бомгю, громко и бессовестно ржущий над тем, что Субин умудрился заболеть в такую жару. Вечером пришел Тэхён с двумя пачками какой-то вредной дряни, уселся на середину широкой субиновой кровати и врубил на своем ноутбуке недавно вышедший ужастик (Субин их очень любит). Через несколько минут к ним подключились все остальные, еле как поместившись, и в течение следующих полутора часов почти синхронно вздрагивали на всех скримерах. Кай даже пару раз звонко завизжал от страха, а Субин уделял фильму только половину своего внимания, потому что вторая была направлена Ёнджуну, на бедрах которого он устроился своей наконец вымытой головой. Тот перебирал его волосы, пуская щекотные мурашки по задней стороне шеи, и Субин теребил пальцами ткань его не прикрывающих колени шорт, иногда робко гладя сантиметр кожи, что под ними. Поэтому он очень расстроился, когда фильм наконец закончился – Ёнджун зевнул, выбрался из-под него и сонно поплелся к своей кровати, заваливаясь на нее пластом и больше не издавая никаких звуков. Субин тоскливо вздохнул, пожелал спокойной ночи Каю и уходящим из номера Тэхёну и Бомгю и включил второй сезон «Последнего Серафима», чтобы убить следующие несколько часов, а потом постараться уснуть. Где-то на середине пятой серии у Субина чуть не случился сердечный приступ: немного встревоженный просмотром фильма ужасов, он довольно чутко реагировал на шорохи и ползущие по стенам номера тени, а когда увидел темную фигуру, забирающуюся на его кровать, едва сдержал желание закричать. — Какого черта?.. — Субин откладывает телефон и вынимает наушник из левого уха. — Мне страшно, — шепотом признается вынырнувший из темноты в испускаемый телефоном свет Ёнджун. — Я посплю с тобой. Он не спрашивает – утверждает, и потому Субин ничего не отвечает. Он слегка отодвигается к краю, чтобы дать Ёнджуну больше места, но тот не ценит субинову щедрость – без предупреждения укладывается на его грудь, перекидывает руку через живот и прижимается – прилипает – совсем близко, так, что у Субина моментально перехватывает дыхание. Ёнджун выдыхает облегченно и всего через несколько минут затихает, пока Субин тщетно пытается сосредоточиться на сюжете «Серафима». Тщетно, потому что ёнджунова макушка совсем рядом с его носом, и он чувствует запах шампуня из отеля, на который Ёнджун долго жаловался; потому что его пальцы, хоть он вроде как и уснул, сжимают крепко субинов бок, и в том месте кожа нагревается в несколько раз сильнее, чем в любом другом; потому что своим ухом Ёнджун лежит прямо у субинового сердца и наверняка слышит, каким бешеным ритмом оно заходится. Субин думает об этом и оттого становится еще хуже: ему стыдно, что он так реагирует, и от мыслей о том, что у него не получится успокоиться, он волнуется еще сильнее. — Главный герой умер? — тихо бормочет Ёнджун, немного ерзая на нем. — Что? — Субин непонятливо хмурится, но не потому, что не услышал, а потому, что ёнджунов вопрос застает его врасплох. — С чего ты это взял? — У тебя сердце колотится уже минут десять, — сообщает тот, заставляя вышеупомянутое сердце забиться еще быстрее. — Экшен и все такое, — сдавленно произносит Субин и хочет провалиться под землю в эту самую секунду. И почему Ёнджун не мог просто промолчать? — Не бойся, я с тобой, — шутливо успокаивает тот и слегка поглаживает его бок. «В этом и проблема», — едва не срывается с субиновых губ, но он лишь поджимает их, пытаясь сосредоточиться на аниме. — Я не дам вампирам до тебя добраться, — продолжает Ёнджун, зевнув. — Откуда ты знаешь, что там есть вампиры? Субин озадачен: Ёнджуну никогда не нравилось аниме. Даже когда он слезно умолял посмотреть с ним «Обещанный Неверленд», Ёнджун напрочь отказывался, говоря, что от этого жанра его тошнит. — Я смотрел пару серий, — ёнджунов голос теряет остатки сонливости, будто все это время он не пытался уснуть, а совсем наоборот. — Но дальше третьей не получилось: жанр правда не мой. — Зачем ты вообще начал? — Субин убавляет громкость на минимум, чтобы слышать, что ему говорят, и обещает себе позже пересмотреть серию целиком, потому что вряд ли он из нее что-то запомнит. — Увидел, что ты смотришь, — пожимает плечом Ёнджун. — Подумал, вдруг стоит дать шанс твоим странным увлечениям. — Мои увлечения не странные, — цокает Субин. — Часами листать инстаграмы незнакомых девушек – вот что странно, — выдает он и не совсем понимает, зачем. Что хуже, так это то, что в голосе его отчетливо прослеживается ревностный оттенок. — Мне нравится смотреть на красивых людей, и это совершенно не странно, — произносит Ёнджун и вдруг поворачивается лицом к нему, уложив подбородок на грудь. Смотрит. Субин молчит пару секунд, переваривая услышанное, и чувствует, как сердце снова ускоряет темп – Ёнджун только что назвал его красивым? Он глядит в два глаза-огонька напротив, очерчивает взглядом подсвеченные светом экрана ёнджунову щеку, лоб, нос и губы и почти физически ощущает такой же внимательный взгляд на себе. — Пора спать, — Ёнджун отворачивается, выхватывает у Субина телефон и откладывает его на тумбочку, а после возвращается на свое прежнее место. Субин вытаскивает второй наушник из уха, закидывая его куда-то под подушку и молясь, чтобы утром ему не пришлось перерывать весь номер в его поисках, а затем, немного поколебавшись, укладывает свободную теперь руку на ёнджунову спину, обнимая. — С тобой меня не утащат монстры, да? — снова зевает Ёнджун. — Конечно, — шепчет Субин и думает, что его монстры тоже не утащат его, пока рядом Ёнджун.

* * * * *

На третий день Субин выздоравливает и даже немного об этом жалеет: ёнджуново пристальное внимание приходилось ему по душе. Но вместе с тем болезнь не оставляет его жизнь без изменений: с того дня, как они с Ёнджуном спали вместе, тот начал все чаще заваливаться к нему в кровать под вечер и оставаться на ночь. Он никак это не объяснял, а Субин не считал нужным спрашивать: дают – бери. Ему нравилось спать с Ёнджуном, хотя обычно сон с другими людьми представлялся пыткой; нравилось просыпаться раньше него и наблюдать за тем, как вздымается равномерно грудь, или невесомо выводить узоры на чужой спине, или осторожно касаться кончиков красных прядей; нравилось смотреть, как он просыпается и трет слегка опухшее после сна лицо; нравилось прижиматься к такому теплому и мягкому Ёнджуну под предлогом того, что он сам еще сонный, и вдыхать его вкусные-вкусные духи. После того, как Субин понимает, что окончательно выздоровел, они все-таки идут гулять вечером, когда сумерки красиво ложатся на город из светлого камня; когда нагретый за день воздух остывает, позволяя дышать полной грудью; когда на улице становится так пусто, что даже думается свободней. Субин видит, как Ёнджун надевает светлые льняные шорты выше колена и такую же светлую рубашку, не застегнутую на неприлично большое количество пуговиц, а еще черные очки, просто чтобы были на голове, и уже знает, сколько долгих заинтересованных взглядов Ёнджун поймает, но не знает, сколько таких же тот бросит сам, и потому начинает волноваться. Но Ёнджун никаких поводов для беспокойств не дает: глаза его прикованы к итальянской архитектуре, в вечерних сумерках и свете фонарей играющей совершенно другими красками, а разговоры он ведет о том, каким свободным себя чувствует, как ему нравится открытость местных и ленивое, неспешное течение их жизни и как сильно ему не хочется возвращаться обратно. Субин понимает: даже в теплое время года Корея, а тем более Сеул, никогда не будут теплыми. Он почувствовал разницу и то, как влияет итальянский воздух на всю их команду, уже с первого дня: все стали более расслабленными, веселыми, живыми. Конечно, способствовал этому и тот факт, что они не в рабочей поездке, а на отпуске, но тот же самый отпуск в Сеуле ощущался бы совершенно иначе. На Ёнджуне это отражалось особенно ярко: он буквально расцветал, стоило выйти на улицу, улыбался ярче и обворожительней, чем всегда, сиял так, что хотелось прикрыть глаза, и, словно магнит, притягивал к себе всех неравнодушных. А неравнодушных было много – даже слишком, по мнению Субина. — Он в своей тарелке, — голос Кая заставляет вздрогнуть и осознанно посмотреть на точку, которую Субин уже несколько минут расфокусировано сверлил взглядом. Ёнджун там самозабвенно двигался в такт ритмичной дискотечной музыке на своеобразном танцполе прямо посреди городской площади. Он, плавный и сияющий в свете разноцветных прожекторов, притягивал десятки глаз и, Субин знает, жадно впитывал чужое внимание. Он слегка ревновал его ко всем сразу, но понимал, что это совершенно не имеет смысла – Ёнджун ведь не встречается с ним. Даже если он уйдет сегодня ночью с кем-то, у него не будет никакого права на это обидеться. — Это точно, — кивает наконец Субин, потому что Кай прав — это стопроцентно ёнджунова среда. Он наблюдает за ним так же пристально, как и остальные завороженные ёнджуновой красотой люди, и мечтает двигаться и чувствовать себя в музыке так же хорошо, как и он. Субин, хоть и неплохо выглядит на сцене, в такой свободной обстановке совершенно не умеет сливаться с мелодией так, как это умеет Ёнджун – будто тот и не человек вовсе, а сам – текучий звук, вливающийся в уши и меняющий свою форму по настроению слушающего. — Он зовет тебя, — Субин понимает, что снова сверлил Ёнджуна взглядом, и чуть ли не дергается, едва замечает чужие глаза на себе. — Видишь? — Кай тыкает его в плечо. — Меня? — Субин хмурится, но отталкивается от перил, на которые опирался поясницей, и неуверенно движется в ёнджунову сторону, пытаясь не врезаться в веселых тусовщиков. — Почему вы не идете танцевать? — кричит ему на ухо Ёнджун, хватая за оба запястья и притягивая ближе к себе. Он уже слегка запыхался и вспотел, но Субину кажется, что блеск влаги на его коже только добавляет особого шарма. — Я в этом не очень, — кричит он в ответ и видит закатывающиеся ёнджуновы глаза. — Ты слишком зажат, — Ёнджун берет его за руку и ведет с собой через плотную толпу к другой части площади. — Идем, расслабишься. Ёнджун подводит его к столу, на котором стоят прозрачные пластиковые стаканчики, чуть больше чем наполовину наполненные какой-то красной жидкостью. — Пей, — он хватает один стаканчик, глотая залпом содержимое, и издает удовлетворенный выдох. — Ну же, пей. Это не отрава. Субин неуверенно берет стаканчик со стола, хмурясь, а затем делает небольшой глоток. Напиток на вкус сладкий, фруктовый и, конечно же, алкогольный. Он приятно растекается по горлу, согревая, но вместе с тем задевает тревожный колокольчик в субиновом мозгу – на пьяную голову ему лучше не оставаться наедине с Ёнджуном (даже на площади, полной людей). Но вкус слишком манящий, чтобы слушать эту пока что не пьяную голову, а потому Субин по ёнджунову примеру опустошает один стаканчик, немного скривившись, а затем и второй – чтоб наверняка, и оказывается утянут обратно на танцпол. Требуется всего несколько минут, чтобы алкоголь растекся по субиновым венам и он, наконец, отпустил себя. Субин сразу чувствует, как приятно двигаться под музыку, которую он слышит впервые в жизни, как правильно ощущаются все движения, что он совершает абсолютно ненамеренно, а будто ведомый самой мелодией, и как головокружительно действует на него ёнджунова жаркая близость и его не менее жаркие взгляды. Они не касаются друг друга, но Субину хватает той невидимой связи, того настроения, что делят они с другими людьми на танцполе и только друг с другом, передавая его глазами и движениями тел. Он устаёт, кажется, нескоро, но как только это происходит, тут же уходит подальше от площади, в темный и прохладный переулок. Не один, конечно, а с ведущим его уже привычно Ёнджуном, присаживающимся на бетонные ступени ближайшей лестницы. Тот хлопает по месту рядом с собой, и Субин, запыханный, плюхается туда, не волнуясь о чистоте своих черных шорт, но волнуясь о чистоте белых ёнджуновых. — Ты очень красивый, — выдает Ёнджун устало, сонно и пьяно, глядя на полную луну в темном-темном небе. — Где твои очки? — хмурится Субин, замечая, как тот проводит пальцами по влажным от пота красным волосам, и старается игнорировать бурю, которую вызвали внутри ёнджуновы слова. — Отдал Каю, — сообщает тот и откидывает голову назад, пытаясь отдышаться. — Знаешь, чего я хочу? — Чего? — Субин тоже возводит глаза к небу, сверля взглядом белесый шар. — Остаться здесь навсегда, — он глубоко вздыхает и поворачивается к нему, смотря внимательно и пристально. — Здесь? — задумчиво бормочет Субин. — Не уверен, что смог бы привыкнуть к жизни здесь… — Не в Италии, — качает головой Ёнджун, — а в этом моменте. Субин поворачивается к нему, встречаясь с темными глазами, и чувствует бегущие по спине мурашки: прохладный ветер ворвался в переулок. — Мне так хорошо здесь, — продолжает он. — Сейчас, — слегка понижает голос. — С тобой. Ёнджунов взгляд серьезный, гипнотизирующий и такой проницательный, что хочется отвернуться. — Мне тоже хорошо, — кивает Субин, подавляя желание нервно сглотнуть, и неосознанно цепляется глазами за приоткрытые ёнджуновы губы. Жар его собственного тела контрастирует с холодным воздухом, вгоняя Субина в какое-то лихорадочное состояние, и оттого желание поцеловать Ёнджуна становится невыносимо сильным. — Знаешь, чего я хочу? — Чего? — Ёнджун говорит тихо-тихо, даже тише ветра, что гуляет в листве деревьев, в их подсыхающих уже волосах, в рукавах ёнджуновой свободной рубашки. Субин не успевает даже произнести первое слово, прежде чем громкие голоса позади заставляют их обоих вздрогнуть и обернуться. — Мы напили-и-ись, — протягивает громко Бомгю, одну руку закинувший на шею Кая, а другую на тэхёнову. — Бомгю напился, — констатирует мрачно Кай, поддерживая того за талию. — Пойдемте домой. Субин чувствует, будто что-то тяжелое и холодное вливают ему в легкие, потому что дышать вдруг становится трудновато. Это разочарование, липко пристающее к внутренностям из-за того, как нагло у них отняли их момент, и из-за того, что такое, скорее всего, никогда не повторится. — Пойдем, — Ёнджун, уже поднявшийся на ноги, протягивает ему руку. Субин хватает ее и встает следом, а после бредет за чужими спинами из темного переулка. Ему кажется, если он обернется, то увидит на тех ступенях его самого и красноволосого Ёнджуна, оставшихся в том волшебном мгновении навсегда, но решает их не тревожить – пусть хотя бы у кого-то оно будет.

* * * * *

После того вечера между ними с Ёнджуном почти ничего не меняется. Будто не было этих пылких взглядов и движений на танцполе, будто не было ёнджунова «хочу остаться здесь (с тобой) навсегда», будто не было не озвученного Субином «хочу тебя поцеловать». И поэтому он решает, что Ёнджун просто напился, расслабился и позволил мыслям уйти не в ту сторону. Свои собственные эмоции Субин алкоголем не оправдывает – он и без выпивки сходит по Ёнджуну с ума. И все-таки это «почти» Субина волнует. Ему кажется, что теперь между ними висит какое-то напряжение совсем не в плохом смысле, и игнорировать это не получается. Хотя не то чтобы что-то конкретное изменилось в ёнджуновом взгляде в его сторону или в его поведении, но Субин просто чувствует, что все по-другому. Однако он не удивится, если в итоге окажется, что эти изменения были только в его голове. — Ты не хочешь опять покраситься в голубой? Субин поворачивается к сидящему на песке Ёнджуну. Тот чистит мандарин и все свое внимание уделяет этому важному занятию. — Зачем? — вопрошает он, борясь с желанием убрать лезущие тому в лицо красные пряди. — Тебе шло, — пожимает плечами Ёнджун и отделяет одну оранжевую дольку, а после подносит ее к субиновым губам. Субин берет ту в рот и, сжав зубы, ощущает яркий сладко-цитрусовый взрыв на языке. На вкус совсем как итальянское солнце, своими лучами забирающееся глубоко-глубоко под субинову кожу и растапливающее там лёд многолетнего напряжения. — Такие мягкие, — задумчиво бормочет Ёнджун, неожиданно положивший руку на чужие волосы, а после приближается носом к субиновой голове и глубоко вдыхает. Он так близко, что Субин может почувствовать приятный запах, исходящий от его кожи и одежды. — Почему шампунь из отеля не делает с твоими волосами таких же ужасов, какие делает с моими? — бурчит он недовольно, отстраняясь, а Субин в который раз пытается успокоить бешеное сердце. — У тебя новые духи, — замечает он удивленно. Теперь от Ёнджуна пахнет сладко-сладко и так по-летнему, что Субину, кажется, достаточно просто вдохнуть его аромат, чтобы пасмурный день обратился солнечным. — Да, — подтверждает Ёнджун, закидывая дольку мандарина в рот. — Нравится? — поднимает выжидающе бровь. — Да, — отвечает Субин тихо и немного смущенно, надеясь, что только одному ему будет известно, как сильно он хочет прижаться носом к ёнджуновой шее и дышать. — Понюхай, — предлагает тот и подвигается ближе, а затем, будто прочитав его мысли, действительно откидывает голову назад, давая доступ к своей шее. — А руку нельзя было дать? — хмурится Субин и внутри себя совершенно сходит с ума. — Она пропахла цитрусом. Давай уже. Субин снова решает, что раз дают – бери, и аккуратно наклоняется к чужой шее, задевая кожу носом. Ёнджун такой близкий, такой горячий и такой вкусный, что ему хочется прямо сейчас прикоснуться к его, он стопроцентно уверен, сладкой на вкус шее губами, пройтись по ней языком, пробуя его и смакуя, как старинное итальянское вино. — Вкусно, — кивает он сам себе, неохотно отстраняясь и избавляясь от секундного наваждения. — Я и тебе духи купил, — сообщает Ёнджун неожиданно, заставляя поднять от удивления брови. — Я понюхал их в магазине и сразу подумал о тебе. Мне показалось, что они идеально тебе подходят. Если не понравятся, можешь не носить. Субин думает, что, наверное, стал бы их носить, даже если бы это была самая ужасная, самая ядерная смесь запахов на свете, но вслух почему-то ничего не может сказать. Тот факт, что Ёнджун подумал о нем, пока выбирал духи, задевает в его душе струны, о существовании которых он даже не подозревал. — Спасибо, — выдавливает наконец он. — Не за что, — усмехается Ёнджун. — Если все-таки будешь их носить, я постоянно буду нюхать тебя: они мне очень нравятся. Что ж, у Субина, очевидно, никогда и не было выбора.

* * * * *

Большим облегчением для него становится то, что ему действительно приходятся по душе выбранные Ёнджуном духи. Тот лепечет что-то о верхних и средних нотах, амброксане и османтусе, но Субин не понимает ни слова и потому просто наслаждается тем, как пахнет. А пахнет он отлично, и Ёнджун, к его удивлению, в самом деле сдерживает свое обещание: нюхает его при любой удобной возможности, щекотно припадая носом к шее или запястью, или даже вдыхая аромат субиновой подушки прямо при нем. Кай, заметив это, пару раз косится в субинову сторону, многозначительно вскидывая брови, но тот лишь отмахивается, про себя думая, что это ничего не значит. — Кажется, я сделал из тебя личный освежитель воздуха, — произносит задумчиво Ёнджун, лежащий на другой половине субиновой кровати. — Знал бы ты, как приятно спать с твоим запахом ночью, — вздыхает он мечтательно и неожиданно переворачивается, укладываясь на субинову грудь. — Но я же… ношу этот запах… — бормочет Субин озадаченно. — Вот именно, — он перекидывает через него руку. — А нюхать его на ком-то ещё – это совсем другое. Представь, что ты нюхаешь мои духи на себе и на мне. Разные вещи, так? Конечно, Субин же не сходит с ума от влюбленности к себе, поэтому вещи, безусловно, разные, но вслух он об этом не говорит, а лишь коротко вздыхает. — Пойдем на пляж, — Ёнджун резко приподнимается, опираясь руками по обе стороны от Субина, и заглядывает ему в глаза своими, с озорными голубыми бликами. — Хочу купаться. — Там холодно, — Субин вспоминает три дня, наполненные першением в горле и тошнотой, и чуть ли не физически вздрагивает. — Точно, — досадливо вспоминает Ёнджун. — Тогда в бассейн, — осеняет его вдруг. — Там вода всегда теплая. — Сейчас час ночи, Ёнджун, — протягивает недовольно Субин. Он не хочет купаться, он хочет остаться в теплой кровати с теплым Ёнджуном под боком. Хотя не то чтобы он против посмотреть на купающегося Ёнджуна. — Не будь занудой. И захвати сменные вещи.

* * * * *

Незаметно пробраться в бассейн не получается: охранница, заприметившая их у одной из дверей, быстро пресекла идею на корню, но здесь на пользу им пришел ёнджунов шарм, который тот врубил, стоило молодой женщине в рабочей форме их остановить. Субин с открытым ртом наблюдал за тем, как умело тот с ней флиртовал на английском и как она плавилась, посекундно теряя преимущество в этой схватке. Хотя не то чтобы это можно было назвать схваткой: под конец женщина с неуверенной улыбкой согласилась запустить их внутрь на полчаса и совсем растаяла, стоило Ёнджуну подмигнуть ей на прощание. — Ловелас хренов, — бормочет Субин, едва дверь бассейна закрывается за ними. — Этот ловелас обеспечил тебе путь внутрь, между прочим, — поднимает указательный палец Ёнджун. — Только тебе этот путь и был нужен, — он закатывает глаза, останавливаясь у края бассейна. Ёнджун кидает вещи, которые нес в руке, и ничего не отвечает, а просто с разбегу прыгает в воду, брызгами задевая даже Субина. Когда он выныривает, глотая воздух и убирая волосы с лица, тот задерживает дыхание, будто сам находится под водой, и вдыхает, только когда Ёнджун обращает на него свой внимательный взгляд. — Ты идешь? — он подплывает ближе к Субину, кладет руку на бортик и вытирает ладонью мокрое лицо. — Иду. Субин не в настроении устраивать хаос, и потому не ныряет в бассейн, а спускается по лестнице, как нормальный человек, но тут же оказывается опущен под воду двумя тяжелыми руками, давящими на плечи. Ёнджун не держит его там долго – отпускает спустя секунду, и Субин выныривает, жадно хватая воздух ртом. — Идиот, — фыркает он и ударяет по воде ладонью, чтобы брызги прилетели Ёнджуну в лицо. — Просто решил помочь тебе намокнуть, — улыбается тот нахально и до безумия притягательно, заставляя Субина тут же отвернуться. — Тут красивый свет, — замечает Ёнджун, кивая на подсветку, проходящую по дну бассейна и освещающую его каким-то светло-лазурным цветом. — Да, красивый, — соглашается Субин, обращая взгляд не к подсветке, а к Ёнджуну, и блуждает им по его мокрому лицу. Он не может поверить, что обычный человек может выглядеть настолько хорошо. — Давай соревноваться, — предлагает вдруг тот, вырывая Субина из сладких мечт о чужих губах. — Боже, — шепчет он обреченно. — Я просто хотел поспать. — От края до края бассейна, — объясняет Ёнджун, не обращая внимания на его жалобы, и вылезает из воды, опираясь о край бортика. — Кто быстрее, тот и победил. — И почему мы не оставили тебя дома? — бормочет недовольно Субин, но следует ёнджунову примеру, потому что выбора у него, откровенно говоря, нет. — Три, — начинает Ёнджун отсчет, — два, один. Субин прыгает в воду синхронно с ним и начинает грести так, будто от этого зависит его жизнь, хотя прекрасно понимает, кто выиграет в этом соревновании. Едва его рука касается холодной плитки на противоположной стороне бассейна, он останавливается и выныривает, ожидаемо обнаруживая Ёнджуна, сидящего на краю. — Неплохая попытка, — улыбается тот и спрыгивает вниз, и субиново лицо, только что протертое от воды, снова намокает. — Устал? — поднимает он бровь, оглядывая Субина. — Немного, — загнанно дыша, выдает тот и прислоняется спиной к стене бассейна. — Знаешь, вообще-то это опасно – так плавать. Мы не профессионалы. — Все нормально, — отмахивается Ёнджун. — Я хорош во всем. — Павлин, — фыркает Субин, пытаясь отдышаться. — У тебя волосы смешно к лицу прилипли, — замечает Ёнджун, приподняв уголок губ, и касается пальцами его щек и лба, убирая, видимо, вышеупомянутые прилипшие волосы. Субин подмечает, что восстановлению дыхания ёнджуновы действия совершенно не способствуют, и нервно опускает взгляд. Ёнджун находится близко-близко, опирается одной рукой о бортик рядом с Субином и безотрывно на него смотрит. — Ты что-то хотел? — тот поднимает взгляд, цепляясь сначала за яркие влажные губы, а потом находя темные ёнджуновы глаза. — Хотел узнать, когда ты наконец мне скажешь, — произносит Ёнджун, и лицо его приобретает странный, невиданный до сего момента оттенок. Он не привычно игривый и не шуточно флиртующий, а какой-то совершенно серьезный. — Скажу что? — Субин нервно сглатывает, но взгляд не отводит, потому что заворожен чужими глазами и потому что хочет, чтобы Ёнджун всегда так на него смотрел. — Я думал, мне кажется, — игнорирует его вопрос тот и придвигается ближе, ставя вторую руку по другую сторону от Субина. — Но теперь понимаю, что был идиотом. Я рад, что хотя бы не я один. — О чем ты вообще говоришь? — бормочет Субин полувопросительно, потому что он прекрасно понимает, о чем ведется речь – просто боится, что ошибается. — О том, что ты постоянно на меня пялишься, — выдает Ёнджун бессовестно, заставляя лицо гореть. — На меня и на мои губы. И о том, что ревнуешь ко всем прохожим. — Не ко всем. Сложно не ревновать, когда ты прямо при мне флиртуешь с человеком, с которым познакомился три секунды назад, — бормочет Субин, все-таки отведя взгляд, и видит, нет, чувствует, что Ёнджун придвигается ближе. — Я флиртовал с ней, чтобы у нас с тобой сейчас была возможность флиртовать здесь, — произносит тот и напрочь выбивает из Субина возможность говорить. И дышать. — Очень благородно с твоей стороны, спасибо, — закатывает он глаза, стараясь не слететь с катушек из-за того, как явно ударяет в нос сладкий запах чужих духов, как пристально их обладатель за ним наблюдает и какие фразы произносит своим бессовестным ртом. — Мы ведь не могли флиртовать в другом месте. — Мне нравится смотреть на тебя мокрого, — Ёнджун подвигается еще ближе, еще не касаясь его ни одной частью тела, но уже отнимая возможность трезво мыслить. — Значит, так и будешь только смотреть, — Субин пытается убрать его руку, но та будто обратилась камнем. — Извини, — Ёнджун приближается к его уху губами, щекоча горячим дыханием, — но я всегда получаю то, что хочу. Субин уже знает, стопроцентно знает, что тот собирается сказать, и оттого ему ещё сильнее хочется остановить это мгновение: он боится услышать эти слова и боится их не услышать. — И я давно хочу тебя, — произносит Ёнджун негромко, но забирается одной этой короткой фразой в самые глубокие закрома субиновой души. — Ты врешь, — Субин сильней вжимается спиной в стену бассейна, будто это спасет от загнавшего его в ловушку Ёнджуна. — Я бы заметил. — Ты был слишком занят самобичеванием, — вздыхает он раздосадованно, будто недовольная поведением ребенка мать. — А ещё как-то раз тебе потребовалась неделя, чтобы заметить, что Бомгю постригся. — Я не особо за ним слежу, — бормочет Субин, недоумевая, как он мог упустить то, что нравится Ёнджуну. — Ну а за тобой… — На самом деле я просто хорошо скрывал, — тот снова придвигается близко-близко, поводя кончиком носа по чужой челюсти, и Субин неосознанно хватается за стоящую на бортике ёнджунову руку. — Зачем? — почти шепчет он, рвано вдыхая. — Я так долго ждал… — Ваши полчаса вышли, — звонкий и строгий голос разрезает воздух, который до этого тревожили лишь тихие переговоры, и Субин с Ёнджуном синхронно вздрагивают. — Мы уже уходим, — тот неловко поджимает губы, пока охранница разворачивается и, что-то недовольно бормоча, движется на выход. — Вот куда приводит твой флирт, — Субин тыкает пальцем в чужую грудь. — Расстроил невинную женщину. — Обещаю, что теперь буду флиртовать только с тобой, — подмигивает Ёнджун и выбирается из бассейна. Субину сразу будто становится холоднее, и он ведет плечами, прогоняя щекотные мурашки. — Пойдем домой, я хочу спать, — зевает Ёнджун, подбирая сухие вещи, что принес с собой. Субин кивает, вылезая из воды, но про себя думает, что вряд ли сможет уснуть этой ночью. И ещё несколько следующих.

* * * * *

Весь следующий день Субину кажется, что прошлая ночь ему приснилась. Ёнджун после их вылазки завалился к себе, беспробудно проспав до самого утра, а после не дал и намека на то, что между ними что-то поменялось – наоборот будто отдалился. Это больно ударило по субиновому самочувствию и окончательно его запутало: едва он (спустя несколько часов размышлений) успел принять то, что Ёнджун действительно признался ему в симпатии, как тот своим поведением откинул его на несколько шагов назад. Больше всего на свете Субин боится поверить в существование у кого-то романтических чувств к нему, когда на самом деле их нет, и поэтому сейчас активно убеждает себя, что Ёнджуну просто нужно время. Тот это время берет: исчезает из отеля с самого утра и объявляется лишь на закате, когда Субин с Каем на открытом балконе их номера, удобно укрытого от чужих глаз ветвями деревьев, пьют из бутылок фруктовый алкоголь, названия которого не знают. Ёнджун плюхается на один из мягких стульев и откупоривает бутылку, которую они ему оставили, а затем залпом выпивает почти половину. — Все нормально? — хмурится Кай, бросая на Субина короткий взгляд. Будто он что-то знает… — Все отлично, — вздыхает Ёнджун и откидывается головой на спинку стула. — Я отдыхаю. — Я вижу, — кивает тот, а затем поднимается со стула и кивком головы указывает Субину на Ёнджуна. — Я посплю у них сегодня, — и идет к выходу из номера. Субин недоуменно провожает взглядом чужую спину, а затем делает глоток из своей бутылки. Видно, он решил, что ёнджуново состояние как-то связано с ним. — Он думает, что мы спим, или что? — бормочет Ёнджун вяло. — Он думает, что у тебя какие-то проблемы, — он отставляет свою бутылку на пол. — А ты? — Ёнджун поднимает голову и смотрит выжидающе, серьезно и немного устало. — Теперь — да… — Мне что, нужно всегда быть веселым? — фыркает раздраженно тот и делает глоток бордового напитка. — Нет, но нам ясно, что у тебя что-то случилось, и мы хотели узнать, что. Только и всего, — объясняет Субин мягко и заглядывается на подсвеченное закатным солнцем ёнджуново лицо. Волосы у него вспыхивают тепло и ярко, а из-за треплющего их несильного ветра напоминают настоящий пожар. — Так ты поговоришь со мной? — О чем? — он снова откидывает голову назад, закрывая глаза. — О том, что с тобой происходит. И о том, что было вчера, — Субин нервно теребит край своих шорт, молясь всем богам, чтобы Ёнджун не сказал, что он пошутил, ошибся, передумал и дальше по списку. — Давай поговорим, — Ёнджун вдруг встает с места и за несколько шагов оказывается перед Субином. Когда он усаживается боком к нему на колени, Субин почти задерживает дыхание, а когда утыкается носом куда-то в шею, подавляет желание натурально задрожать. — И что же тебя беспокоит? — он неуверенно опускает ладонь на ёнджуново колено, и когда тот не показывает никакой негативной реакции, принимается поглаживать его большим пальцем. — Ты, — заключает невесело Ёнджун и отпивает из бутылки. — Ладно, на самом деле из всех вещей и людей ты беспокоишь меня меньше всего, но наши с тобой отношения… Это меня волнует. — У нас даже нет никаких отношений, — усмехается негромко Субин. — Почему ты переживаешь? — Потому что я хочу эти отношения, — Ёнджун отстраняется, заглядывая ему в глаза. — Но… Что, если так будет только хуже? Я так долго скрывал свою симпатию к тебе, потому что боялся того, что нас ждет, если мы станем встречаться, понимаешь? Субин кивает, потому что понимает. Сохранять отношения в такой напряженной атмосфере с минимальным количеством свободного времени сложно. Можно легко забыться и начать вымещать свой стресс на том, кто тебе ближе всего, и в итоге просто-напросто возненавидеть друг друга. К тому же, постоянный страх быть обнаруженными – верный спутник любых таких союзов внутри индустрии, и немногие выдерживают испытание им. — Я не хочу портить все между нами, — продолжает Ёнджун. — Конечно, встречаться сейчас было бы чудесно. Но что будет, когда мы вернемся к работе? Я боюсь сгореть и потянуть тебя за собой, — он сникает, и все его тело расслабляется, будто олицетворяя настроение. — Если и сгорать, — Субин приподнимает пальцем ёнджунов подбородок, — то вместе. Тот уныло качает головой, снова прикладываясь губами к бутылке, и Субин делает то же самое со своей: ему срочно надо расслабиться. Пока что, насколько он видит, Ёнджун не хочет отношений с ним, и, хоть причины для этого вполне весомые, этот факт заставляет субиново бешено бьющееся сердце неприятно сжиматься. — Что у тебя за вкус? — тот указывает горлышком своей бутылки на субинову, с желто-оранжевой жидкостью внутри. — Не знаю, — он пожимает плечами. — Тут все на итальянском. Хочешь попробовать? — Хочу, — Ёнджун приближается, но не к бутылке, которую ему протягивает Субин, а к его слегка приоткрытым губам. Когда он его целует, коротко и почти неощутимо, Субин даже не сразу понимает, что произошло: настолько он был готов к тому, что Ёнджун решит просто оставить все как есть. — Неплохо, — кивает тот сам себе. — Хочешь попробовать мой? — и смотрит выжидающе, внимательно, заранее зная ответ. Субин сглатывает, чувствуя небольшое головокружение: кажется, тепло ёнджунова тела и его тяжесть действуют на него более пьяняще, чем почти полностью выпитая бутылка алкоголя. — Хочу, — хрипит он тихо и немного боязливо. Целоваться с Ёнджуном, наверное, крышесносно, но еще безумно страшно. Что, если Субин сделает что-то не так? У него опыта-то – две девчонки за школой в тринадцать и шестнадцать лет. А здесь взрослый Ёнджун, который, вероятно, многого ждет и однозначно многого заслуживает – точно не неумелого Субина, который в делах сердечных беспомощен, как слепой котенок. — У тебя такой вид, будто ты сейчас заплачешь от страха, — подмечает Ёнджун, вяло моргая: то ли устал, то ли уже напился. — Все в порядке, — почти шепотом. — Это же я. И каким-то образом это правда помогает немного успокоиться: сколько бы Субин ни лепил из Ёнджуна недосягаемого идола, бога, который ни в жизни в его сторону не глянет, тот все еще был самим собой – настоящим, человечным, безмерно родным. Ёнджун делает большой глоток из своей бутылки, а затем, глянув Субину в глаза, медленно приближается к его лицу. У Ёнджуна красные волосы, лезущие в лицо, красный, скорее всего, вишневый напиток в бутылке и такие же красные, блестящие от алкоголя губы, а Субин бы стопроцентно и сам в этот момент стал воплощением этого цвета, но, слава богам, не умеет краснеть. Ёнджун, кажется, хочет коснуться губами субиновой щеки, но передумывает и берет курс сразу на его рот. Когда он (снова) целует его, Субин неосознанно сжимает ладонь на чужом колене, а второй ползет по его пояснице к талии, чтобы было за что держаться и чтобы прижать Ёнджуна близко-близко; чтобы дать понять, как долго он этого ждал и верил, что поцеловать его сможет только в собственных мечтах. Субин чувствует вишневый вкус напитка, стоит Ёнджуну захватить его нижнюю губу своими, и ему кажется, что теперь ничего, кроме вишни, он есть не сможет. Губы у Ёнджуна лучше, чем он когда-либо мог себе вообразить: сладкие, безмерно мягкие, а еще неожиданно неуверенные. Субин бы мог подумать, что он не хочет торопиться и потому движется так осторожно и ненастойчиво, но крепко сжимающие субинову белую футболку пальцы говорят ему об обратном. — Ты чего? — бормочет он, слегка отстраняясь, и кладет свою ладонь поверх сжатой в кулак ёнджуновой. — Сам же говорил не бояться. — Говорить и делать – разные вещи, — выдыхает Ёнджун и тянется за своей бутылкой. — Я боюсь тебя разочаровать, — он делает глоток и отворачивается, глядя на пылающий закатом горизонт и спокойное море, горящее пламенем оранжевых бликов. — Ты, наверное, шутишь, — неверяще усмехается Субин. — Как ты… Ты же... Да я без ума от тебя. — Вот именно, — Ёнджун поворачивается обратно, глядя серьезно, взволнованно, удрученно. — Не знаю почему, но ты видишь во мне гораздо больше, чем есть на самом деле. Не хочу, чтобы по итогу ты узнал, что я самый обычный, и разочаровался. — Во-первых, обычным быть не плохо, — Субин берет его руку в свою. — По крайней мере, мне нормально с этим живется. А во-вторых, ты… ты же удивительный, Ёнджун, — он сводит вместе брови и пытается преодолеть неловкость, следующую за произнесением такой откровенной фразы. Ему всегда было трудно говорить честные вещи близким. — Каждый день я восхищаюсь тем, сколько ты умеешь и сколькому еще учишься – без перерыва и отдыха. Если и есть человек в индустрии, на которого я бы хотел равняться, то это ты. — Дурак, — Ёнджун резко отворачивает голову в другую сторону. — Мы же не на каком-то шоу, зачем ты заставляешь меня плакать? — Я просто говорю правду, — он мягко проводит по ёнджуновой спине. — Ты не сможешь разочаровать меня, окей? И не то чтобы мы только познакомились, и конфетно-букетный период все решит. Я уже люблю тебя. Когда Ёнджун прячет лицо в ладонях, Субин понимает, что, возможно, слегка переборщил с искренностью на один вечер. Он оборачивает руки вокруг него, сжавшегося в малюсенький комочек, и обнимает крепко, а еще проговаривает тихое «все хорошо», сам борясь с подступающими слезами. Ёнджун бормочет что-то неразборчивое, прерываемое всхлипами, и Субин непонятливо хмурится. — А? — он гладит того по красной голове и видит почти такие же красные глаза, когда тот наконец поднимает лицо, глядя на него влажно и беспредельно открыто. — Я тоже тебя люблю, — повторяет он уже разборчиво, но все еще продолжая всхлипывать. Субин целует его в щеку, а потом утыкается туда носом, чтобы просто быть рядом, и чувствует, как Ёнджун наконец расслабляется. Только позднее, когда на улице становится темно, а пьяный и уставший после слез Ёнджун спокойно спит в своей кровати, Субин наконец осознает, что произошло. Он целовался, пусть и совсем недолго, с Ёнджуном, а еще услышал от него признание в любви. Конечно, они и раньше говорили, что любят друг друга, но в таком смысле – никогда. Субин лежит в одиночестве на прохладной постели и крутит, крутит, крутит в голове момент, когда ёнджуновы губы коснулись его собственных, снова безвозвратно упуская сюжет очередной серии «Серафима». Ему до сих пор трудно поверить, что весь этот вечер целиком реален – с его волшебным закатным сиянием, теплым и податливым Ёнджуном и честными разговорами. Он боится проснуться утром и обнаружить, что все это было сном. Но недопитая Ёнджуном бутылка вишневого алкоголя, стоящая теперь на субиновой прикроватной тумбочке, позволяет немного себя успокоить.

* * * * *

На часах вырисовывается красивое 1:21, когда Субина уже второй раз за этот отпуск чуть не хватает сердечный приступ. Ёнджунова темная фигура забирается к нему на кровать, и он тут же откладывает телефон с играющим на нем аниме, но не выключает экран, чтобы хоть немного видеть прильнувшего к нему, словно какой-то зверек, Ёнджуна. — Доброе утро, — проговаривает тот немного сонно и коротко целует Субина в губы. — Доброе, — шепчет он в ответ и чувствует, как в который раз с ума начинает сходить сердце. — Как ты? — Все хорошо, — они лежат лицом друг к другу, и потому Субину видно мягкую улыбку, покоящуюся на чужих губах, а ещё – озорной блеск глаз. — А ты? — Немного… на взводе, — признается тот, убирая, как долго об этом мечтал, волосы с ёнджунова лица. — Из-за того, что произошло. — Ты так сильно нервничаешь из-за меня? — хмурится Ёнджун взволнованно. — Нет-нет, — спешит успокоить Субин, кладя руку на его плечо, — просто мне надо привыкнуть. Я слишком долго этого ждал, чтобы не нервничать. — Хочешь, чтобы я ушел? — ёнджунов голос звучит крошечно. — Конечно нет, глупый, — Субин ныряет лицом куда-то ему под челюсть и начинает зацеловывать шею. От Ёнджуна пахнет уже привычно сладко, вкусно и так соблазнительно, что хочется его съесть, и Субин позволяет дать волю желаниям: прикусывает, но совсем легонько, нежную кожу на шее и слышит тихое шипение сверху. Он отстраняется, чтобы перевести сбившееся дыхание, и сталкивается носами с таким же нервничающим Ёнджуном. Они не смотрят – чувствуют друг друга секунд пять, слушая звук неровных вдохов в абсолютной тишине, и хватаются руками до чего можно дотянуться, будто иначе тьма поглотит их, разъединит. — Предупреждаю, — начинает Ёнджун, и Субин внимательно прислушивается к его мягкому голосу, — сейчас я поцелую тебя и не остановлюсь, пока ты не начнешь задыхаться. — Спасибо за предупреждение, — он кладет руку на ёнджунову талию и тревожно сжимает. — Но, боюсь, оно мне не поможет. Ёнджун, кажется, усмехается, а потом мягко опускает свои губы на субиновы. Он отстраняется совсем скоро, не давая как следует себя распробовать, однако возвращается прежде, чем Субин решит взять инициативу в свои руки. Он целует неглубоко, ненастойчиво и так мягко, что прохладная комната вмиг наполняется пухом облаков и будто взлетает далеко-далеко над уровнем моря, а Субин держится железной хваткой за ёнджунову талию, боясь улететь ещё выше, в открытый космос. Ёнджуновы губы уже не такие неуверенные, как прежде, а его руки осторожно проходятся по чужим плечам, и Субин тает от всех этих касаний, про себя поражаясь тому, что Ёнджун может быть таким. Таким нежным, открытым, таким нуждающимся. Он цепляется пальцами за ткань субиновой футболки и тянет его ближе на себя, будто между ними ещё осталось какое-то расстояние, а потом кладет руки на его щеки. — Помнишь, мы ночью пошли гулять и напились? — Ёнджун вдруг отстраняется, и его жаркое сбивчивое дыхание оставляет след на субиновых губах. — Помню, — шепчет Субин в ответ и в голове прокручивает кадры того дня. Они с Ёнджуном просто вышли проветриться, но в итоге тот затащил его в магазин и уговорил купить алкоголь, а потом ещё и заставил кататься на велосипедах в уже не очень трезвом состоянии. Хотя не то чтобы он настаивал: Субин просто податливо соглашался, хоть и не хотел – ни алкоголя, ни велосипедов. Но он очень хотел Ёнджуна и видеть его улыбку, мелькающую в моменты, когда тот оборачивался назад на своем велосипеде и смеялся с чужого страдальческого выражения лица; он очень хотел видеть огни фонарей и вывесок, отражающиеся в его глазах и на коже; хотел ветер, треплющий ёнджуновы тогда черные волосы, и звук его смеха, когда Субин, на удивление, не очень плохо шутил. Ещё он хотел его поцеловать – так отчаянно и болезненно, что трудно было сдерживаться, потому что пьяный Ёнджун в темноте ночного парка касался чаще и чаще смотрел, а потом и вовсе повалил на траву между деревьями, чтобы нависнуть сверху и долго прожигать взглядом. — Я тогда позвал тебя, чтобы признаться в чувствах, — выдает настоящий Ёнджун, прогоняя того, что из воспоминаний, и заставляет безмолвно пялиться на него в темноте. — Признаться? — глупо вторит Субин. — А я думал, ты просто напился, поэтому вел себя… так. — Напился с одной шестипроцентной бутылки? — усмехается тот. — У меня устойчивость к алкоголю больше, чем у тебя. — Но ты казался очень пьяным, — припоминает Субин. — Я не пьяным казался, — возражает тихо Ёнджун, и тот задумывается. Да, он казался не пьяным – влюбленным. Было так много намекающих фраз, так много касаний, так много его, что Субин вмиг списал это все на алкоголь. Как и в каждые разы, когда это происходило. Видимо, Ёнджун просто давал себе расслабиться, когда пил, и потому только в такие моменты проступала его симпатия. — Я что, в самом деле такой идиот? — хмурится Субин удручённо. — Не бойся, ты не один такой, — Ёнджун осторожно гладит его лицо. — Я сам только недавно начал понимать, что ты не просто так кривишься, когда я начинаю говорить о девушках. Уже устал этим заниматься, если честно. — Устал? — Субин задирает брови. — Зачем ты вообще это делал? — Хотел увидеть твою реакцию, — Ёнджун улыбается, сверкая белыми зубами. — Но иногда ты вообще никак не реагировал, поэтому я начал думать, что мне кажется. — Я не реагировал, потому что мне надоело это слушать, — фыркает Субин. — Тогда я больше не буду разговаривать, — шепчет Ёнджун, притягивая его к себе, и снова заставляет плавиться, растекаться по постели бесформенной лужей. Ему требуется всего несколько минут, чтобы стать жадным. Он нещадно сминает субиновы губы, вторгается в рот языком, и от этих влажных ощущений и звуков у Субина напрочь срывает крышу. Он быстро осознает, что поцелуями дело не ограничится, потому что горячее тело жмется к его собственному – коленками к коленкам, животом к животу, грудью к груди, и желание коснуться Ёнджуна везде, где так сильно хотелось, вырывается из самых недр субиновой души. Однако страх из-за неопытности тоже не дремлет, и потому он может только беспомощно жать пальцы на чужой талии и хватать прохладный воздух ртом, когда Ёнджун отстраняется, чтобы оставить поцелуй на одной из его щек. — Ты дыры в моей футболке прожжешь, — выдыхает тот. — Тогда избавься от нее. Субин останавливается синхронно с Ёнджуном, сам не веря тому, что только что произнес, и глядит в ответ так же удивлённо. — Ты такой… — качает головой Ёнджун, а затем отстраняется, отлипая. Тепло чужого тела быстро исчезает, стоит тому отодвинуться и отползти к краю кровати, и Субин разочарованно выдыхает. Он что, снова сделал что-то не так? — Извини, если ты н… — он прерывает свою оправдательную речь, едва слева раздается короткий щелчок, после которого область с субиновой кроватью заливается мягким жёлтым светом. — Я хочу видеть тебя, — объясняет Ёнджун и ползет обратно, а затем усаживается прямо на него. — И чтобы ты видел меня, — и стягивает свою футболку через голову. — Х-хорошо, — Субин давится воздухом, стараясь держать взгляд на ёнджуновых глазах. Не то чтобы он не видел его голым, видел: в раздевалке, в душе или когда тот решал пройтись от ванной до своей комнаты без одежды. Но никогда это не значило что-то интимное, и никогда Субин не видел при этом сквозь ткань коротких шорт очертания чужого вставшего члена. — Я рад, что у нас все взаимно, — улыбается по-лисьи Ёнджун и совершенно бесстыдно ёрзает задницей на Субине, явно ощущая его стояк. Субин не заметил, когда успел так сильно возбудиться и когда успел так возбудиться Ёнджун, но ему кажется, что он кончит, едва тот посмотрит на его член, и потому боится даже лишний раз шевельнуться. Однако когда Ёнджун опускает ладони ему на грудь и наклоняется к шее, руки сами взлетают к ёнджуновым бёдрам. — Знаешь, о чем я фантазировал больше всего? — бормочет Ёнджун ему в кожу. — О чем? — Субин поднимает голову, давая ему больше доступа к чувствительной зоне, и взгляд его плывет от кружащих голову ощущений. — О засосах, — он приподнимается, заглядывая Субину в глаза. — О том, что ты ходишь с пятнами на шее, а Твиттер взрывается в тот же день, и твое имя в трендах, но только я знаю, кто их оставил. — Это просто ужасно, — кривится Субин. — Согласен, — кивает тот, усмехаясь. — Поэтому шею я не буду трогать. Ёнджун берется за края субиновой футболки, и тому становится невыносимо только от одной мысли о том, чем они будут заниматься. Когда он задирает ее до подбородка, Субин замирает, и Ёнджун замирает вместе с ним, блуждая взглядом по чужой груди. Он опускается ниже только спустя десяток секунд и сразу же припадает губами к субиновым ключицам, целуя. — Я бы и тут следы оставил, — Ёнджун поднимает на него глаза, — но надеюсь, что ты всё-таки решишься надеть что-то открытое. — Зря надеешься, — выдыхает Субин, пристально следя за чужими действиями. Ёнджун движется ниже, губами прокладывая себе путь от ключиц к груди, и замирает на пару секунд, прежде чем коснуться твердого соска. Субин почти задерживает дыхание, наблюдая за тем, как влажный ёнджунов рот встречается с его разгоряченной кожей, и сильнее жмёт пальцы на чужих бедрах. Когда тот пускает в ход язык, Субин выдыхает, но совсем неслышно, будто боится быть обнаруженным. Вся комната плывет вокруг него неразличимыми пятнами, и только ёнджуновы красные волосы, его опущенные ресницы, мягкие губы и темные глаза, которые он поднимает редко и которыми смотрит влюбленно-завороженно, остаются четкими-четкими, в самом высоком разрешении. Ёнджун оставляет первое красное пятно прямо под субиновым соском и тут же движется дальше, неспешно покрывая отметинами слегка загорелую кожу. Крышу от физических ощущений у Субина не сносит, зато от наблюдения за преданным своему делу Ёнджуном – очень даже. Тот жмёт тонкие пальцы на рёбрах, оглаживает мягко его бока и иногда дразняще задевает соски. — Ты же боишься щекотки, да? — бормочет Ёнджун между поцелуями. Субин только утвердительно мычит, потому что разговаривать кажется непосильной задачей. — Забавно. Он спускается чуть ниже на чужих бедрах и осторожно целует мягкую кожу субинового живота. Тот предупредительно хватает Ёнджуна за плечо, неосознанно сжимаясь, и ловит в ответ насмешливую улыбку. — Я чуть-чуть, — обещает Ёнджун и короткими щекотными поцелуями добирается до кромки черных шорт, а потом поднимает серьезный взгляд. — Я сниму? Субин выдерживает испытание его глазами пару секунд, а затем молча кивает. Ёнджун раздевает его осторожно, но заметно нетерпеливо, оставляя в одних боксерах, и опускает ладони на голые субиновы колени. — Будет неловко, если кто-то каким-то образом увидит пятна здесь, — он наклоняется к одному из бедер и всасывает кожу на нем. — Никто не увидит, — на выдохе уверяет Субин, понимая, что теперь придется купаться только в шортах, и неосознанно разводит ноги. — Такой красивый, — оглядывает его Ёнджун и укладывается на живот, головой оказываясь прямо у субинового паха. — Хочу сфоткать тебя. — И шантажировать потом? — он сжимает простынь в пальцах, чтобы хоть чем-то занять нервные руки, и зажимает в зубах нижнюю губу, когда Ёнджун оставляет засос на внутренней стороне бедра совсем рядом с краем белья. — Ты и так меня слушаешься, — он поворачивает голову и прикладывается губами к другой ноге, посылая жаркие тягучие волны в низ субинового живота. Субин не находит, что ответить, да и, откровенно говоря, не может физически, потому что все силы сейчас направлены на то, чтобы оставаться в здравом уме. Ёнджун не помогает: мучает его осторожными и неторопливыми касаниями, томным взглядом, медленно крадущимися по бёдрам пальцами. Он останавливается, когда обе субиновых ноги покрываются узором из красно-розовых пятен, и кладет голову прямо на его пах, щекой притираясь о вставший член. Ёнджун нервничает сильно, хоть и отчаянно пытается это скрыть, и Субин совершенно точно знает, почему: он всегда пытается казаться уверенней, серьёзней, мудрей, чем есть на самом деле. Сначала Субин этому верил – потому что хотел верить; хотел иметь кого-то, на кого можно положиться; к кому можно прийти в любой стрессовой ситуации и всегда получить дельный совет. Только позже, когда он сам вырос, то начал понимать, что Ёнджун так же сильно напуган, как и все остальные, но старается быть опорой, потому что кто-то должен. Субин долго корил себя за то, что, хоть он и лидер, этой опорой является скорее для младших и все равно всегда показывает Ёнджуну то, что он ни черта не уверен ни в себе, ни в успехе их группы, но тот говорил, что бояться – нормально, и на душе становилось немного легче. И тем не менее он всегда свой страх скрывал. Сейчас его беспокойство читалось в глазах ясно, как никогда прежде, и Субин даже стал чувствовать себя спокойнее – потому что не он один волнуется. — Ты не против, если я тебе отсосу? — Ёнджун смотрит открыто и как-то слишком невинно для того, кто только что предложил минет. Субин снова молчит, давясь густым воздухом, и отрицательно качает головой, жалея, что не может запечатлеть этот момент на плёнку. Он мог бы сделать полароид с Ёнджуном, трущимся лицом о его член, и положить в кармашек сумки, а потом искать способ сбежать из страны, когда кто-то случайно его обнаружит, но, к счастью, у него даже нет камеры. А у Ёнджуна есть. И он в таких вещах более дерзкий. Субин возвращается к реальности, когда тот тянет вниз резинку его белья, и воздух номера холодит горячую кожу жмущегося к животу члена. Ёнджун не теряет времени: обхватывает ствол рукой и сразу же направляет ко рту, будто полжизни ждал возможности отсосать Субину. Тот хватается за красные волосы, стоит влажному языку пройтись по набухшей головке, и глубоко вдыхает сквозь приоткрытые губы. Ёнджун нетерпелив, но старается не торопиться, – наверное, потому что боится или потому что не было опыта, но в любом случае Субина такой темп устраивает. Когда тот насаживается на него ртом, хочется и зажмурить веки от слишком ярких ощущений, и приклеить взгляд к крышесносно горячему Ёнджуну, и Субин мечется между двумя этими желаниями, сжимая пальцы в чужих волосах. Ёнджун сосет не очень уверенно, но очень старательно, используя и губы, и язык, и руку, а Субин теряется в своем наслаждении, белым шумом ударяющим по сознанию, но находит в себе силы время от времени того хвалить: тихим «блядь» или «боже», или «пиздец». По крайней мере, Субин надеется, что это будет расценено как похвала. — Это сложнее, чем я себе представлял, — отстраняется Ёнджун через несколько минут, загнанно дыша, и вытирает влажный рот. — Челюсть устала. И я думал, ты быстрее кончишь. — Я тоже, — признается честно Субин и ёрзает на постели. — Могу сам закончить, если хочешь. — Шутишь? — усмехается Ёнджун. — Кай терпит общество тех двух ради нас, а ты хочешь так понапрасну потратить его жертву? — Не хочу, — качает он головой. Он и правда не хочет заканчивать сам – предложил из вежливости. Он хочет, чтобы Ёнджун заставил его кончить. Желательно себе в рот. — Тогда я продолжу, — тот возвращается в прежнее положение и сразу же берет глубже, чем до этого и чем Субин ожидал, заставляя тихо застонать и запрокинуть голову. — Черт, — тут же шепчет он. — Думаешь, меня было слышно? — Не думаю. Стены тут не картонные, — размышляет Ёнджун. — И они должны были понимать, что произойдет, когда оставляли нас вдвоем. — Я не смогу смотреть им в глаза, если они что-то услышат, — бормочет Субин обречённо и давится воздухом, когда тот снова проходится языком по члену. — У меня есть свой компромат в случае чего, — Ёнджун облизывает губы и возвращается к делу. Следующие несколько минут Субин себя не помнит: весь мир сжимается до их номера с картонными стенами, до субиновых пальцев, крепко сжимающих красные волосы, и до горячего ёнджунова рта, которым тот умудряется достать до всех самых чувствительных мест. Субина выгибает и дёргает от приближающегося оргазма, стоны становятся несдержанней, и уже не так важно, слышит их кто-то или нет, потому что ничего лучше этого он никогда не испытывал и потому что он хочет, чтобы Ёнджун это понимал. Тот вынимает его член изо рта, едва Субин подбирается близко-близко к разрядке, и заставляет разочарованно выдохнуть, но уже через мгновение обхватывает ствол рукой и парой выверенных движений доводит его до разрядки. Субин наблюдает за тем, как белесая жидкость попадает на приоткрытые ёнджуновы губы, и чувствует нестерпимое желание кончить ещё раз, только от одной этой картины. — На вкус не очень, — Ёнджун облизывается, а потом вытирает рот рукой. — Но в целом мне понравилось. — Мне тоже, — Субин дышит тяжело и часто, чувствуя вязкую послеоргазменную усталость, растекающуюся по телу. — И не скажешь, что ты никогда этим не занимался. Субин слегка слукавил: по не совсем уверенным ёнджуновым действиям, по нервным рукам, иногда не знающим, куда себя деть, и по до предела сосредоточенному взгляду было ясно, что у Ёнджуна не было опыта; что он тоже волнуется. Но как бы страшно ему ни было, он так хотел сделать Субину приятно, что одно это желание позволило перекрыть любую неопытность. — А кто сказал, что не занимался? — поднимает бровь Ёнджун, заставляя того фыркнуть. — Твои дрожащие пальцы, — Субин садится, превозмогая усталость, и прежде чем Ёнджун успеет сказать что-то саркастичное, утягивает его в поцелуй, получая в ответ низкий гортанный стон. Вкус у ёнджуновых губ не такой приятный, как после вишнёвого алкоголя, но сводит с ума сильнее, чем в прошлые разы. — Хочешь то же самое? — вопрошает Субин, оторвавшись от чужого рта, и надеется, что Ёнджун не будет уточнять, что «то же самое», потому что ему слишком стыдно говорить слово «минет» вслух. — Хочу твою руку, — отрицательно качает тот головой. — Наверное, отсос будет приятней, но у меня есть пунктик на руки. — Как скажешь, — усмехается Субин нервно, потому что теперь настала его очередь заниматься чем-то впервые, и старается успокоить себя мыслью о том, что с дрочкой он уже вроде как знаком. Вероятно, на другом человеке это не должно быть так уж сложно. Субин снова целует Ёнджуна, чтобы отвлечь его от того, что он собирается делать внизу, и осторожно кладет ладонь на чужой твердо стоящий член. Он сжимает его через ткань, проводя по всей длине, и Ёнджун хватается за его бока руками, сжимая талию через футболку. Он стонет низко и тихо, когда Субин надавливает на головку, а потом сам отстраняется, чтобы стянуть с себя шорты с бельем. — Пожалуйста, — шепчет Ёнджун и подбирается к нему ближе, цепляясь руками за плечи. — Как пожелаешь, — шепчет в ответ Субин и опускает руку на теперь уже не скрытый одеждой член, давая себе насладиться тем, как хорошо он ощущается в ладони, но в большей степени обращая внимание на то, как на это реагирует Ёнджун – выпущенным из приоткрытых губ выдохом, сжимающимися на плечах пальцами, слегка сведёнными вместе бровями. Субин начинает двигать рукой осторожно, на пробу, и тот, кажется, совсем теряется: откидывает голову назад, жмурится и часто облизывает пересохшие губы, которые Субин тут же спешит зацеловать. Ёнджун затихает на долгие пять минут: не издает никаких звуков, ничего не говорит, и Субину остаётся только надеяться, что он делает всё правильно. Его недостратегия состояла в том, чтобы двигаться так, как нравится самому, и следить за тем, что понравится Ёнджуну, но тот был скуден на реакцию. Он шумно вдыхал, когда Субин целовал его в шею или легко кусал за голое плечо, а ещё постоянно тянулся к его губам, будто примагниченный. Только через несколько минут, наполненных влажными звуками, Ёнджун застонал тихо и высоко, и Субин удовлетворённо выдохнул, принявшись быстрее и увереннее водить рукой по его члену. Едва стоны стали чаще, он окончательно отпустил тревогу и просто делал все, чтобы доставить Ёнджуну удовольствие, пока тот жадно сминал его губы и сжимал в руках плечи. Субину сносило крышу от того, насколько горячо Ёнджун выглядит, от того, как красиво его рука ложится на ёнджунов член, от того, какие жалобные звуки тот начинает издавать, стоит ему приблизиться к оргазму. Ёнджун кончает совсем скоро, тихо и протяжно выстанывая его имя, и тот наблюдает за тем, как чужая сперма прилетает ему на ладонь, на секунду даже подумывая слизать ее. — Сейчас, — отдышавшись, бормочет Ёнджун устало и ползет к другому концу кровати, чтобы вытянуть из тумбочки пачку салфеток. Ну да, точно. Субин вытирает руку, наблюдая за тем, как Ёнджун натягивает на себя чистую одежду из шкафа, и чувствует неприятный комок тревоги, формирующийся в груди, из-за того, каким тот был тихим. Вдруг ему не понравилось? Да, он кончил, но надо было очень постараться, чтобы не суметь до этого довести. — Чего ты? — Ёнджун плюхается на кровать напротив него, принимая озабоченное выражение лица, и кладет руку на его голое колено. — Чего я? — поднимает бровь Субин. — Ты расстроился? — тот хмурится пуще прежнего. — Выглядишь как-то грустно. — Я не грустный, просто… — он сверлит взглядом ёнджунову ладонь, выводящую узоры на его коже. — Тебе ведь понравилось? Или… Он не договаривает, потому что ёнджуново лицо вытягивается, отображая искренний шок. — Ты что, рехнулся? — усмехается неверяще Ёнджун. — Сперма на руке ни о чем тебе не сказала? Субин опускает взгляд, криво улыбнувшись. — Я просто боюсь, что не справился, — он пожимает плечами. — Ты идиот, Субин, — фыркает Ёнджун и давит руками на его плечи, укладывая на кровать, а сам нависает сверху и начинает прокладывать щекотную дорожку из поцелуев на шее. — Ты со всем справился, — бормочет он ему на ухо. — Лучше всех, кто дрочил мне до этого. — Тебе никто не дрочил до этого, — закатывает глаза Субин, но чувствует разливающееся в груди тепло. Больше всего на свете он хотел сделать Ёнджуну приятно. — Мне правда понравилось, — подытоживает тот, наваливаясь на него всем телом, и заставляет рвано выдохнуть. — Мне тяжело, — хрипит Субин. — Не тяжело, — Ёнджун обмякает, прилипнув к нему всеми конечностями, и щекочет шею горячим дыханием. — Дай хотя бы одеться, — он неуютно ерзает голыми ногами и радуется, что футболка достаточно длинная, чтобы можно было не так волноваться об отсутствии белья. — Нет. Теперь будешь ходить только так, — мямлит Ёнджун устало. — А я буду пялиться на твои красивые ноги. Субин только вздыхает, потому что ему нечего ответить и потому, что он понимает, что Ёнджун вряд ли будет слушать ответ: уже начал засыпать. Теперь он тоже чувствует, что хочет остаться здесь навсегда. В этом моменте.

* * * * *

Ёнджун и правда делает снимок Субина на свой фотоаппарат и кладет его под чехол обратной стороной. На нем – улыбчивый Субин на фоне моря, голубизна неба, растрёпанные ветром субиновы волосы и ёнджунова ладонь на его щеке. Субин тоже делает фото Ёнджуна – ночью, на балконе их номера, с одним источником света в виде стоящих на столике свечей. Он достает его из своего чехла по нескольку раз на день и любуется, тут же окунаясь в атмосферу их ночного свидания. Ёнджун был таким мягким, немного сонным и безмерно ласковым – улыбался нежно, тихо смеялся над глупыми субиновыми шутками и часто-часто оставлял теплые следы от поцелуев на его лице. Он стал более прилипчивым, чем раньше, касался украдкой, утягивал в укромные места под покровом сумерек и слепо мазал губами по губам, заставляя искристую радость сверкать внутри. Каю Субин рассказал обо всем сразу же после той ночи, и тот ответил улыбчивым: «Я так и знал». А потом набросился с объятиями, и Субин стал вдвойне счастливее. Он пообещал себе поделиться с Тэхёном и Бомгю тем, что скрывал все это время, до конца отпуска, и практически на сто процентов был уверен, что с этим не возникнет проблем. — Хочешь повесить? — Ёнджун указывает куда-то вперёд и трет замёрзшие из-за прохладного вечернего ветра руки. Субин поворачивает голову и натыкается взглядом на десятки замков, висящих на перилах моста, что проходит над рекой. Некоторые красные, в форме сердца, какие-то совсем новые, с выгравированной датой, а какие-то уже заржавевшие. Субин стягивает с себя джинсовую куртку и набрасывает на чужие плечи, а потом отрицательно качает головой. — Почему? — Мне кажется это странным, — он пожимает плечами. — Как замок на мосте вообще может символизировать хорошие отношения? — Субин, это просто традиция, — усмехается тот. — Не что-то серьезное. — Я понимаю, просто… Я не хочу оставлять здесь что-то такое. Не хочу оставлять наши отношения здесь, — выдает он слегка грустно. Страх, что все кардинально поменяется, когда они вернутся домой, терзает не только Ёнджуна. — Я тоже, — тот осторожно проводит по его руке. — Без замка так без замка, — легко заключает он, а после короткого молчания выдает: — Я хочу поцеловать тебя. — Тут люди, — Субин кидает настороженный взгляд по сторонам: вдруг кто-то услышит? Пусть, они и не в Корее. — Тогда пойдем туда, где их нет.       

* * * * *

— Я мечтал об этом, — честно признается Субин и мажет взглядом по мерцающим голубоватыми бликами ночному морю. — О чем? — Ёнджун встаёт к нему лицом, обнимает за талию и опускает голову на грудь. — О том, чтобы поцеловать тебя у моря. Субин и правда часто думал об этом: как закатное солнце или ночная луна освещают ёнджуново лицо, красиво ложась на острые скулы, мягкие губы и выцветающие красные волосы, и он касается его осторожно, но со всей любовью, а тот отвечает с такой же отдачей. Теперь у него есть шанс осуществить свою мечту, и Субин не желает терять ни секунды. — Я умру от нетерпения, — Ёнджун возвращает его из задумчивости и слегка приближается к лицу, останавливаясь в нескольких сантиметрах. — Тогда мне лучше поторопиться. Субин кладет ладони на ёнджуновы щеки и тянется к его прохладным губам. На вкус они – ванильное мороженое, которое Ёнджун совсем недавно ел, и тот самый вишневый алкоголь, мимо которого он не смог пройти. С такого расстояния Субин чувствует запах – и ёнджунов, и свой собственный, потому что тот все ещё носит его куртку, и каким-то образом смесь двух этих ароматов оказывается очень приятной. Субин целует аккуратно, пробуя как следует и принимая все, что Ёнджун готов ему подарить, а тот блуждает руками по его спине, зарывается пальцами в волосы и вызывает в Субине настоящее желание замурчать. Холодный ночной ветер забирается под ткань его футболки, и он жмется ближе к Ёнджуну в поисках тепла, обнимает за талию под курткой, а потом прячет лицо в изгибе чужой шеи. — Пообещай, что хотя бы дашь нам шанс, когда мы вернемся, — бормочет он устало. — Конечно дам, — Ёнджун сводит вместе брови. — Обещаю. — Ты говорил, что хочешь остаться здесь навсегда, — продолжает Субин, — но я не хочу. Я хочу нас там, дома. Он не видит, как Ёнджун улыбается, но слышит по его голосу, когда тот заговаривает: — Значит, там мы и будем.