Почему как?

Он дед в теле подростка. Он думал, что перерос это странное влечение к брату. Но стоило увидеть, как понял — не перерос. Оно, влечение, просто затаилось и ждало своего часа. Возможно, именно оно и давало ему сил, Пятый как-то не задумывался. Как и не размышлял о том, что будет, встреть он Клауса. А у Клауса всё это время был Бэн, пускай никто и не видел его, кроме медиума. В тяжёлые минуты, когда отец в очередной раз пытался тренировать сына, когда Клаус осознал себя, когда ему разбили сердце, когда… Да всегда. Ну, пока Клаус был трезв, но опустим детали. А его, Пятого, не было. И теперь он в теле подростка с шалящими гормонами, облизывающийся на повзрослевшего Клауса. И даже появившись в правильном месте, нужно сделать кучу всего, чтоб остановить Апокалипсис. Не до выстраивания взаимоотношений. Остаётся только смотреть чуть дольше, изредка ловить взгляд, сохранять все реплики, обращённые к нему, где-то в глубине памяти, чтоб в минуты уединения представлять тембр голоса и наслаждаться. Глупо наслаждаться сладкими, грязными, запретными фантазиями. Хотя Лютеру не мешало раньше (Пятый уверен и сейчас) думать об Элисон. Так почему ему, куда более зрелой личности, должно быть стыдно за то, что он хочет своего повзрослевшего брата? Хочет чувствовать руки, губы везде-везде. Слышать, как сбивается у того дыхание, видеть, как краснеют щеки, как всё его тело покрывается следами, яркими доказательствами того, что близость была, обоим понравилась, оба не против повторить. Ах да… Он в теле подростка, это всё гормоны и детская влюблённость, а у Клауса — Бэн. Он был уверен: проблема в виде Апокалипсиса поможет отвлечься от того, что приходит к нему ночью. Мол, к чёрту, в темноте можно и расслабиться, можно и помечтать. Хэй, у него пубертат второй раз, ему, чёрт возьми, можно. Можно, можно, можно! Скулить в подушку, в спинку сидения, плеваться в ладонь, яростно надрачивая себе и представляя во всех красках, что далеко не собственные руки ласкают тело. Мысленно просить ещё и ещё, не останавливаться, быть быстрее, резче, глубже. Требовать поцелуи, кусать, облизывать, тянуть за волосы, оставлять красные полосы на спине, боках, руках, да до чего дотянется. Долорес смотрит с осуждением, когда Пятый в очередной раз вытирается салфетками, пытается привести себя в порядок. — Это всё пройдёт! В прошлый же раз прошло, — врёт сам себе Пятый. — Не закатывай глаза, ты знаешь, что я прав. Долорес смотрит с сочувствием. Её глупый маленький мальчик в форме академии так ничего и не понял. Пятый научился жить с этим чувством. Он всегда держал в уме Клауса. Как фоновая задача: следить, по мере возможности заботиться, не надеяться ни на что, ведь есть Бэн. В шестидесятых Клаус и Пятый даже как-то сблизились. Хотя, возможно, это благодаря тому, что Клаус вернулся с войны, где встретил Дэйва и потерял его, по пути прогнал Бэна. Ничего более, простая психология. Клаусу нужен был кто-то, он не умеет один. Он никогда не был один. В целом, Пятый справлялся со своими чувствами к брату лучше, чем с устранением Апокалипсиса. А потом случился скачок во времени и живой Бэн. Пятый умом понимал, что этот Бэн другой, но ничего не мог с собой поделать. Да, он скучает по умершему брату. Да, рад, что в этой версии Бэн жив. И нет, его не бесит то, как смотрит на живого Бэна Клаус. С нежностью, нескрываемой болью, лаской и слабым огоньком надежды на что-то. А потом Пятый понимает: он так же смотрит на Клауса, когда думает, что его никто не видит. А потом Пятый понимает, что не он и Лютер одни в этой чокнутой семейке привязались к тем, с кем росли. А потом Пятый понял, что хочет вмазать от всей души этим привязанным к мотоциклу Бэном по асфальту, за то что он не ценит то, как смотрит на него Клаус. Как он к нему тянется. К счастью, казнь отменяется поездкой с медиумом. Пенсия с тем, на кого ты пускаешь слюни и о ком мечтаешь, чтоб он повалил на лопатки и… С его личной гормональной проблемой пенсия. В какой-то момент он понимает, что ближе чем сейчас они не будут. Вообще. Ни в одном времени, да какой там… Времени нет. Пространства тоже. Всё. Финал. Поздно понял, что всем сердцем, всей душой полюбил братца. Ничего не построить, ничего не вернуть. Остаётся наслаждаться тем, что есть: странной свадьбой, мальчишником и дуэтом. Крохами тех моментов, где они были близко-близко, но недостаточно. Пятый себя обманывать любит. Думает, что ему хватает, а ему всё мало и мало. И глядя на то, как Лютер целует Слоан, чувствует, что ещё не финал. Он поставил точку как-то размашисто. Это не точка. Это запятая. Секунда — поднимается. Секунда — оказывается около Клауса. Секунда — они в каком-то номере. — Ничего не спрашивай. Сделай одну вещь, — Клаус смотрит на него ошарашенно, хлопает глазами и мычит, Пятый рукой ему рот закрыл. Спасибо, что тот не сопротивляется особо. — Возьми меня так, как будто любишь, — сглатывает и наклоняется. Лбом ко лбу прижимается и медленно убирает руку с губ. Они мягкие и горячие, лучше, чем представлял. Приятно. — Как парня любишь. Партнёра. — Почему как будто? Секунда — вселенная схлопнулась. Мир рухнул.