О низости человеческой натуры

Архидьякон из последних сил хватался за жизнь. Его ногти обломались и сточились о камень, по пальцам тонко текла кровь. Несчастный слышал, как при каждом его движении трещала зацепившаяся за желоб сутана, и этот звук был самым страшным из всех, что ему доводилось слышать. Подошвы туфель шаркали о стену в поисках хоть какой-то опоры. Медная труба, выходившая из желоба, медленно гнулась под тяжестью висящего. Помимо ужаса эта ситуация дышала еще и некой несправедливостью. В ту минуту, когда человек боролся за самое ценное, что у него когда-либо было, во всем окружающем его – в гаргульях, в башнях, в бездне, в Квазимодо – он не мог найти ничего кроме полного равнодушия. Осознав, что ему ничего не поможет, а любое усилие только усугубляет ситуацию, священник замер. В плечах чувствовалась боль, руки с выступившими от напряжения венами страшно похолоднели, но он боялся даже дышать. На лице не шевелился ни один мускул – только ноздри его изредка подрагивали. Но беспощадные законы физики продолжали тянуть его тело к мостовой. Блуждающим взглядом Фролло нашарил в десяти футах под собой небольшую каменную площадку, образуемую архитектурным украшением, и, воззрившись на небеса, сомкнул доселе немигающие глаза. Исступленное "Господи, пожалуйста", которое все это время вертелось в голове архидьякона, наконец приобрело форму. "Боже, прошу, если ты милостив, дай мне упасть именно туда, спаси мою обреченную душу, клянусь, я больше ни о чем не буду просить тебя, только дай мне упасть туда, я доживу на ней свои дни, даже если ты отмеришь мне сто лет в наказание… Умоляю, Боже, сжалься над рабом своим…" Он молился до тех пор, пока его мысли снова не превратились в беспорядочные обрывки. И в эти обрывки вдруг вмешался один твердый факт: Бог давно отвернулся от него. Не было смысла просить о чем-либо. Тогда, собрав последние силы, архидьякон покрепче обхватил желоб, подтянулся на нем, оттолкнулся от стены и вонзился пальцами в расщелину в камне. Однако с этим рывком лопнула и последняя нить, соединяющая его сутану с трубой. Оставшись так висеть над бездной безо всякой опоры, на одних только пальцах, Фролло смиренно выдохнул и ослабил хватку. Через секунду резкая боль в спине выбила из него дух. Но он не умер. Он был жив. Под поясницей ощущалась холодная мраморная плита всего в пару квадратных футов. Так вот какая она на ощупь, жизнь. Архидьякон ни то провисел, ни то пролежал так неопределенное время, пока сознание его не оправилось от шока, а конечности – от онемения с редкими судорогами. После он дрожащей как у старика рукой нащупал край изваяния и с огромной осторожностью – не дай бог ладонь соскользнет – поднял свой корпус в вертикальное положение. Париж уже совсем проснулся. Из стоящих в тени Собора домов потянулись люди, охая и переговариваясь о том, что произошло ночью. Некоторые из них, самые важные, сразу же поспешили по делам, но большинство предпочло подойти поближе к вратам здания, осмотреть нанесеные им увечья и застывшие ручьи свинца по стенам. Другая толпа горожан, побольше, обступила кругом виселицу на Гревской площади. Клод Фролло приходил в себя. Он сидел, обхватив колени, и стеклянными глазами смотрел на висевшее посреди площади тело в белом саване и муравьящихся вокруг парижан. Что-то не так было с этим телом… Что-то не так… Вдруг он вспомнил. Вспомнил всё, что натворил накануне, вспомнил все крики, слова, мольбы, жесты… И руки со всей ненавистью впились в его липкую от пота шею. Но, осознав, что он не сможет придушить сам себя, архидьякон оставил это дело и ударился затылком о камень. Раз. Другой. Третий. Из глаз его полились слезы. "Господи, – беззвучно воскликнул он, – убей меня! Разрази меня громом прямо на этом месте!" Примерно половиной часа позже горожане, которым надоело глядеть на повешанную ведьму, с интересом и суеверным ужасом рассматривали изломанное тело священника, накрытое в районе головы черным плащом. Некоторые из них даже утверждали, что видели, как этот чудак сорвался со стены Собора Нотр-Дам. И жизнь, и смерть Клода Фролло тяжелым камнем легли на душу Создателя. Даже будучи всезнающим, он не мог понять: когда уже люди перестанут быть такими малодушными и научатся держать слово? Сказал, что это последняя твоя молитва - так не проси ни о чем хотя бы ближайший час. Пообещал прожить на той площадке целый век – будь так добр, живи. Бог горько вздохнул.