И были чисты мои руки в темную ночь

Милле пьян. Это пока не отражается в его движениях, но уже заметно по влажно блестящим черным глазам. Видеть брата таким неприятно — почти как видеть пьяным самого себя. Все те редкие разы, когда Лионель выпивал слишком много, он творил нечто донельзя нелепое. К счастью, свидетели позора были по обыкновению столь же нетрезвы. Из них двоих Милле куда более стойкий, но сейчас пьян именно он. «Не так, как всегда. Неправильно», — отмечает Лионель, и мысль эта — словно неаккуратная чернильная клякса на чистом листе. Глухо бьют часы. За окном разрезает ночь птичий крик. Лионель вытягивает ноги, в ответ скрипит потревоженная половица. Он ловит себя на том, что ему неуютно. В натопленной комнате, рядом с близнецом — неуютно. Они пьют и молчат. Подогретое пряное вино кажется кислым. Если закрыть глаза, можно вообразить, будто сидишь один. Наверное, поэтому говорят, что у близнецов одна душа на двоих. Неясно, где начинаются чужие чувства и заканчиваются собственные. Разумеется, Лионель знает, что не так с этим вечером и с Милле, но это неприятное знание — как и любое принятие собственной ошибки. Пока что правда позволяет себя игнорировать. — Ты сказал как-то… — голос Милле звучит бледно и надтреснуто и обрывается на полуслове. Лионель вспоминает, как однажды нарочно уронил мамину чашку. Ему было жизненно необходимо услышать острый звук разбитого стекла и увидеть осколки. Нечто настоящее, нечто вещественное, нечто есть-и-вдруг-не-стало. Чашку было жалко, потому что мама огорчилась. Рядом с печальными людьми Лионель всегда испытывал навязчивую зудящую тоску. Грустить он не умел, но пытался подражать, чтобы стать чуточку ближе к нормальности. К Милле. У близнецов ведь одна душа на двоих. Лионель чувствует несвойственную себе тревогу и точно знает — она не принадлежит ему. — Ты сказал как-то, что это невозможно, — все-таки произносит Милле. — Невозможно между нами. Но так и не объяснил отчего. Лионель помнит. Они были почти детьми тогда; у Милле дрожали руки, и губы были требовательными и влажными. Лионель почти уступил в ту ночь. Почти потерся о колено, что Милле пропихнул ему между ног. «Почти» не считается. — Я скажу тебе то же, что и прежде, — сухо говорит Лионель. — Ты мой брат. Так не делают. На щеках Милле полыхают алые пятна, яркие, как спелая рябина. Рябина спасет от любого зла, так говорила старая нянька. Глупая женщина, она ничего не знала. Есть зло, что сильнее любой рябины. Зло, что вовсе не считает себя злом. Милле смеется. Лионель думает, что ему следует испугаться — себя, брата и всего сотворенного над ним. Однако он не боится, потому как не умеет. Разучился за ненадобностью. — О, ты делал многое из того, что не делают, — бросает Милле, и эта ядовитая фраза до кошек ему не идет. — Ты мой брат, — повторяет Лионель. Три слова — и ничего больше. Лионель делает глоток и оставляет бокал на столик. Между ним и Милле — застывшая тишина. «Я поспешил. Наверняка был другой способ», — стремительно проносится в голове. — Ты пьян, Милле, — говорит Лионель. — Ложись спать. Поговорим завтра. Возможно, завтра будет понятнее, к чему они пришли. У Милле на лбу испарина, его плечи мелко трясутся. Что, если для него завтра не настанет? Нет, быть не может, руки Лионеля чисты. Он поступил правильно. Лионель отмечает, что неприятно ошибся относительно своих чувств. Бояться он нисколько не разучился. — Это сделал ты, правда? — тихо спрашивает Милле. — Что ты сделал? Ответь. — Я должен был тебя защитить, — неохотно отвечает Лионель. — Не у одного тебя имеются плохие предчувствия. Взгляд Милле останавливается, и в нем — темнота почти безжизненная. — И это… Это твоя защита? Лионель вглядывается в темноту — ту, что застыла в глазах брата, и вспоминает, как мальчишкой нашел в лесу странные украшения из связанных треугольником веток. Они висели на деревьях и колыхались под порывами ветра. Иногда в переплетениях веток путались перья, ленты, монетки на цветных нитках. Встречалась на них и красное, похожее на кровь. Когда Лионель принес одно из украшений, самое нарядное, домой, отец был страшно недоволен и, кажется, даже испуган. Он немедленно позвал слугу и приказал отнести добычу обратно в лес. В то же место, откуда Лионель стащил. Ловушки для Леворукого, так называют в Сэ эти украшения. Отец объяснил, что они оберегают людей и земли от беды, и трогать их нельзя. Ветки, из которых их плетут, похожи на оленьи рога. Однажды, глядя на себя в зеркало, Лионель думает: что, если беда — это они, Савиньяки? Глупость, конечно, однако не лишенная забавности. — Что ты сделал? — повторяет Милле. — Два дня назад, мы так же с тобой пили… Тогда все началось. Или раньше, когда ты резался?.. Не помню, — он упрямо встряхивает головой. — Забываю. — Я спас тебя от смерти, — цедит Ли. — Ты мог бы быть благодарным. Не стоило говорить такое, но воспоминаний и эмоций слишком много. Это тяжело. Неправильно. Вот та грань, где заканчивается одна душа и начинается другая. Два дня назад Лионель добавил Милле в вино свою кровь и мысленно сказал то, что было услышано. Попросил, чтобы брат пережил эту войну. Разделил свою невозможную удачу, отпущенный срок жизни и силу, природу которой и сам не до конца понимал. Разделил заодно и то, чем делиться не следовало. — Что с тобой? — спрашивает Лионель мягче. — Что ты чувствуешь? У вопроса до пошлости очевидный ответ. «Расчет верен. Милле полагается жить, а безумие пройдет», — напоминает себе Лионель. Он не верит ни единому своему слову. — Я покажу тебе, что чувствую, — Милле тяжело поднимается со своего места, делает несколько шагов и опускается на колени. — Покажу, что ты сделал со мной. Не могу ни о ком думать. Только о тебе. Лионель замирает. Милле измученно утыкается ему в колени и тяжело дышит. Пожалуй, не нужно было использовать кровь. Росио прав, с этой субстанцией вечно какие-то сложности. Дыхание Милле становится чаще, и Лионель замечает, что тот ласкает себя. Продолжая утыкаться в колени, словно верный пес. Хочется коснуться его, как же хочется, и рука сама тянется к растрепанным волосам. Лионель не умеет быть нежным, но в его прикосновении — все, на что он способен, и это все принадлежит только Милле. Смешно: Лионель был так горд собой, ведь все эти годы ни один из его любовников не походил на брата. То, что он думал о нем каждый раз, ложась в постель с непохожими, ничего не значило. Однако кровь все помнит. Кровь Лионеля отравлена, и Милле теперь также отравлен ей. Вот она, ошибка в расчете. И с чего Лионель решил, будто имеет право никогда не сомневаться в своих решениях? С губ Милле срывает стон, и он — точно снег за шиворот. Лионель резко отталкивает от себя брата и вскакивает на ноги. — Это зашло слишком далеко, — слова суше осенних листьев за окном. — Дай мне подумать, я… Я найду способ все исправить. Это пройдет. Милле не шевелится. Он сидит, уронив голову на грудь, и часто дышит. Когда Лионель почти решается подойти ближе, помочь встать и отвести в спальню, Милле вскидывает подбородок. Темнота в его глазах жадная и злая. В этом сломанном мире ничего больше не работает так, как нужно. Видеть таким почти-себя странно — и, кошки побери, страшно. — Нет, — коротко говорит Милле и рывком поднимается на ноги. — Ты не найдешь. Я найду. Лионель не успевает ни отступить, ни выкрутиться из неожиданно крепкого захвата. Милле зажимает его у стены так спокойно, будто уверен в своем праве. Он возбужден и не пытается этого скрыть. — Не делай так, — Лионель дергается и с отстраненным удивлением отмечает, что, кажется, стал слабее брата. — Тебе будет хуже. Не нужно кормить… это. Милле ухмыляется и мягко, изучающе гладит его по щеке. — Хуже не будет, — шепчет он. — Я и так будто в Закате горю. Губы у Милле совсем не такие, какими Лионель их запомнил — они куда жестче и грубее. Целоваться почти больно. Неужели брат и с дамами такой, или эта злость — только для Лионеля? Вторая версия куда приятнее. Вот она, ошибка в расчете. Вволю искусав губы, Милле разворачивает Лионеля лицом к стене. Его руки — как клетка, как переплетенные ветви, как ловушка для Леворукого. Вырываться бессмысленно, и Лионель позволяет стащить с себя штаны. Будет больно, и подготовиться к этой боли невозможно. Впрочем, это куда лучше, чем плохие сны. Последнее время они приходят постоянно. Самые мучительные из них вовсе не те, в которых Милле умирает тем или иным образом. Хуже всего те, в которых близнеца просто нет и никогда не было, и Лионель вечно один, и душа у него располовинена. Учиться грустить и радоваться не для кого. Любить некого. Лионель в точности знает, что ему предстоит в себя принять, и от этой мысли смешно. Ладонь Милле, влажная от пота, ложится на горло. Он торопливо приспускает штаны и прижимается членом к бедру. — Прости меня, — Милле дрожит как в лихорадке. — Прости за все. Я не могу иначе. Странная все-таки вещь предчувствия и сны, они сбываются редко и не так. Пальцы Милле крепко держат за горло, и возбуждаться в такой ситуации неуместно, но по-другому не будет, никогда. А Лионелю все же этого хочется. Всегда хотелось, с того полудетского «почти», которое не считается. Важно понимать, от чего отказался когда-то. У Лионеля давно никого не было, и сейчас это случайное воздержание выходит боком: он слишком зажимается, не позволяя проникнуть в себя даже наполовину, и слюны здесь явно недостаточно. — Попробуй сначала пальцами, — выдыхает Лионель. В ответ Милле грубо вжимает его лицом в стену. То, что толкает его к этой близости, совсем не желает ласки. Значит, будет только боль, вполне заслуженная. Лионель вздрагивает от неожиданности, когда его член обхватывает ладонь, неотличимая от собственной. Расслабиться не выходит — Лионель не может не думать о том, что эта близость лишь укрепит то, чем повязали их кровь и слово. Он помнит об этом, даже когда Милле одним мучительным рывком входит в него и начинает двигаться. Укус обжигает загривок; Лионель шипит сквозь зубы, но оттолкнуть от себя не пытается. Это бессмысленно — как и гадать, исцелит Милле происходящее или погубит. Ошибаться до отвращения неприятно, не знать — еще хуже. Как будто услышав эти мысли, Милле зажимает Лионелю рот ладонью. Некоторые вещи не следует произносить, в этом он прав. Милле не хватает надолго — он изливается быстро, с тихим стоном. Лионель отмечает, что тоже мог бы, если бы Милле продолжил дрочить ему. Но что не случилось, то не случилось. Возбуждение стремительно спадает. — Возможно, в своих предчувствиях ты более прав, чем я, — спокойно говорит Лионель. Со спущенными штанами подобное звучит наверняка забавно, но ему плевать. — Нельзя исключать, что я скоро умру. А ты останешься. Милле молчит. Лионель слышит, как тот приводит в порядок одежду. Кажется, ему легче, и завтра настанет для них обоих. Довольная улыбка сама расцветает на губах. Все снова становится правильно. — Ты хотел меня. Все эти годы, — Милле не спрашивает, а утверждает. — Ну а ты сам что же, расхотел? — Лионель смотрит в стену и ухмыляется. Надо одеться, но ему весело сбивать Милле с толку своей наготой. — Я не знаю, — в голосе Милле сквозит отчаяние. Он больше не опьянен больной страстью. Ему плохо. Линель не знает, как утешить брата. Ему самому до дрожи хорошо, несмотря на неслучившуюся разрядку и боль в заднице. Быть правым приятно. — Я больше не знаю, — продолжает Милле — и вдруг подходит ближе, порывисто обнимает за плечи и шепчет в ухо. — Я боялся, что потеряю тебя. Мне снилось, что тебя нет. А потом ты сделал со мной… это. У близнецов и в самом деле одна душа, одни мысли, одни сны. — И теперь боишься? — спрашивает Лионель, подавшись назад, чтобы прижаться теснее. Милле утыкается носом в его волосы. — Теперь мы оба потеряны. «Потеряны, зато пока живы, особенно ты», — думает Лионель, но вслух ничего не говорит. Его и так слышат.