И в горе, и в радости

      — Порко Браун.       — Ну-ка повтори.       — Порко Браун.       — Жуть какая.       У Порко дрожали пальцы, путались в пуговицах, пока он пытался расстегнуть рубашку Райнера, и воздух вокруг тоже дрожал, трещал и искрился — Порко очевидно хотел просто ее порвать, но держался, хоть и скрипел зубами между долгими поцелуями.       Луна в небе висела еще толстым серпом, спрятавшись за небольшой тучей; море за окном вздыхало приливами, совсем-совсем близкие волны лоснились серебристыми шкурками. Свежая, сладкая ночь — одна из последних летних. Отголосок уходящего августа.       Снять домик на берегу было хорошей идеей. С той стороны острова, которую не растоптали титаны во время Гула.       Райнер смотрел вниз, на дрожащие пальцы Порко, и кольцо на безымянном его правой руки блестело в разбавленном сумраке.       Конечно, не золото — обычные недорогие сплавы, и сами кольца не из ювелирного, а с пыльного рынка. Ну, желтые — медные, вроде, хоть и потемневшие местами отчего-то — значит, сойдут за обручальные. Главное ведь не металл, а чувства?       Райнеру кольцо немного жало. Искать пару, подходящую по размеру им обоим, пришлось долго — невесты с толстыми пальцами, вообще-то, редкость, а на индивидуальный заказ денег не было. Рыночная торгашка бижутерией, чудаковатая и сама обвешанная дешевыми цацками сверху донизу, казалось, вообще не смутилась, когда двое молодых мужчин сказали, что им нужны парные кольца, похожие на золотые обручальные.       Райнер чувствовал себя и глупо, и счастливо, пытаясь протолкнуть безымянный палец, очень выпуклый суставами, в тесноту кольца. И мысленно удивлялся тому, как до этого вообще дошло.       Просто Порко одним вечером вернулся домой и с порога заявил:       — Я хочу, чтобы ты стал моим мужем.       Без преклоненного колена, цветов и романтических прелюдий. Прямо «в лоб», как Порко делал все и всегда. Не теряя времени на лишнюю мишуру.       Райнер ответил «да», хоть его и не спрашивали.       Решение обменяться фамилиями поначалу казалось идиотским им обоим. Райнер сразу сказал, что готов стать Галлиардом во избежание споров, но Порко уперся: «я тоже хочу твою фамилию». Не упустив, конечно, возможности перед этим отпустить пару ворчливых шуток о том, что стать Браун — мечта далеко не каждой невесты, но он, на счастье Райнера, оказался в их числе.        На тот момент Райнер мысленно подставлял к своему имени «Галлиард» уже примерно полтора года. Потому что это отдаляло его от кровавого, болезненного прошлого, которым была перепачкана его собственная фамилия, и приближало к сокровенному, трепетному и такому желанному будущему — наконец-то принадлежать Порко полностью.       Сошлись на том, что общей фамилии у их семьи не будет, и просто поменялись своими — как и хотели. А когда забрали готовые документы, Порко с очень серьезным лицом спросил:       — Хм, а наши дети-то в итоге будут Брауны или Галлиарды?       — Галлиарды, — не задумываясь ответил Райнер.       — Что, не успел получить мою фамилию, и уже одеяло на себя тянешь? — Порко усмехнулся, махнул рукой. — Ладно, все равно в нашем случае подобной дилеммы не возникнет.       Райнер тоже улыбнулся — вышло, правда, немного криво.       Марлийское общество, занятое последние три года ликвидацией последствий Гула, не продвинулось во взглядах настолько, чтобы узаконить однополые браки, но растеряло свою кровожадность — так, что можно было спокойно жить вдвоем в тесной, но уютной квартире и не бояться расстрела. Только косые, порой откровенно презрительные взгляды — но и это было такой сущей мелочью по сравнению с прежним страхом быть скормленными неразумным титанам за хотя бы одно уличенное касание — мимолетное, нежное — и дышать стало легче, и касаться друг друга стало слаще.       Больше не надо было бояться.       Свадьбы не было. Ни официальной регистрации брака, само собой, ни церемонии, ни букета невесты — этому Пик расстроилась больше всего; только пара медных колец, подаренные друг другу собственные фамилии, бутылка дешевой выпивки на двоих и первая брачная ночь в домике на самом берегу Парадиза.       Этого не то что было достаточно — этого было с избытком; это было то, о чем они всего несколько лет назад смели только мечтать.       Райнер помог почти распсиховавшемуся Порко расстегнуть две последние пуговицы, шепнул:       — Не торопись, все нормально. Я никуда не денусь.       «Больше никто не отнимет меня у тебя».       Порко уже содрал с него рубашку и целовал шею, вылизывал нити сухожилий, прикусывал кожу под подбородком — Райнеру даже не пришлось запрокидывать голову благодаря удобной разнице в росте; притягивал к себе, обхватив поясницу, прижимал к себе крепче, крепче, крепче, еще сильнее, ближе, теснее — «мое».       И Райнер поддавался ему. Зарывался ладонью в отросшие волосы, целовал макушку с таким родным запахом, не перебитым никаким одеколоном, гладил спину, очерчивая контур лопаток — уязвимое теперь уже тело. Теперь каждое прикосновение — осторожное: не поцарапать, не сжать слишком сильно, потому что больше нет чудесной регенерации, как и нет больше между ними стены в виде силы титана.       После всего, что произошло, Райнер влюбился в Порко еще раз, в уже целиком и полностью человека — не Воина и носителя Челюсти, не инструмент в руках чего-то более сильного, не мимолетное утешение и не бесконечно ускользающий отблеск настоящего счастья, который никогда не знаешь, когда потеряешь, и который, вообще-то, тебе и не принадлежал; в его теперь почти ощутимую ладонями смертность, слабость, ранимость — совсем позабытая шифтерами людская обычность; в лицо, на котором память больше не рисовала ярко-красные метки.       В то, что у них теперь была впереди вся жизнь.       Порко провел языком по груди, прикусил левый сосок. Вскинул взгляд.       — Не больно?       — Нет.       — Если пойму, что ты как обычно терпишь, то просто лягу спать. Не заставляй меня повторять.       Он сказал это со всей серьезностью, но Райнер готов был поклясться, что в затопленной темнотой зеленце глаз плясали искорки. Провел пальцами по горячей-горячей щеке Порко — пылающий, раскаленный, будто мощь титана до сих пор была у него в крови.       — Я скажу, если что-то будет не так. Обещаю.       — Будь так любезен.       Райнер сжал его руку на своей груди, потрогал кольцо — снова внутри все задрожало, затрепетало и обожгло; так было страшно, что все окажется сном, просто бредом в забытье регенерации, потому что так хорошо бывает только во снах и мифических райских кущах, но для последнего очень и очень рано — они еще живы. Еще вместе, рядом друг с другом.       — Эй, Райнер, чего завис?       Почувствовал, как Порко потер его член сквозь штаны, качнул бедрами навстречу руке. Ответ получился перемешанным с глухим стоном:       — Думаю о том, как люблю тебя.       Порко усмехнулся, но тут же спрятал улыбку, облизав губы, прошептал Райнеру в самое ухо:       — А о чем тут думать? Надо делать.       И правда; Райнер сам вжался пахом в его ладонь, снова подставил шею под поцелуи-укусы — первый раз, когда они делали это как супруги, и ощущалось совсем как в глупых девчачьих романах: интимно, волнующе, по-особому сокровенно.       Настоящий первый раз случился у них очень давно, еще во время войны со Средневосточным Альянсом, когда Порко с Райнером очутились на одном фронте, в одной палатке — как-то опять совершенно случайно, волей коварной судьбы, сводившей их из раза в раз; и тогда казалось, что все произошло из-за аномальной жары, которая расплавила мозги им обоим.       Быстро, сумбурно, скомканно. Немного больно — меньше, конечно, чем Порко. Тесно, душно, непонятно поначалу, а в конце понятней не стало и даже еще больше запуталось. Непривычно — ощущать на своем теле те руки, которыми совсем недавно тебя порывались задушить. Сильные, грубые, местами мозолистые — но пытающиеся доставить удовольствие, хоть и неуклюже, как-то неловко вообще; Порко, очевидно, тоже ничего не понимал, как и Райнер, но вместе с ним поддавался тому беснованию, виной которому точно стал чужеземный, проклятый воздух с этим его восточным дурманом и чарами.       И даже после случившегося Райнер не смел думать о том, что эти руки — руки Порко — когда-нибудь смогут быть ласковы с ним.       Что они будут гладить его вот так — требовательно, с жадностью, но и с пронзительно сквозящей нежностью, когда каждое прикосновение — отдельное признание в любви, каждый раз разное и особенное: «ты мой», «я никому тебя не отдам», «я хочу быть с тобой навсегда».       — Клятвы, — сказал вдруг Райнер.       — А, чего?       — Мы должны поклясться друг другу. Как это обычно делают на свадьбе: в любви, в верности.       Порко прикусил мочку уха, выдохнул:       — Правда? А в этом есть смысл? — поймал пальцами сосок, покрутил между подушечками, и в голове что-то выстрелило. — Знаешь, я слышал, ты хорошо умеешь врать.       — Только не тебе.       Оглушительный, как взрыв, ошеломляющий, поражающий в самое-самое, что глубже сердца, — Порко, который снова смеется и который не убирает шалой руки с его члена, умопомрачительный и опьяняющий; «за что же ты мне такой, за какие заслуги, да и были вообще такие, если я помню только грехи? Мое счастье, мое сокровище, самое драгоценное, самое дорогое».       «Мой муж».       — Ладно-ладно, — Порко притянул Райнера к себе за затылок, невесомо коснулся губ своими, заговорил, понизив голос почти что до шепота: — Тогда слушай, Райнер: я клянусь любить тебя и в горе, и в радости, в болезни и здравии, в нищете и богатстве, всегда и при любых обстоятельствах. Что там еще было? Я клянусь хранить тебе верность, быть опорой и поддерживать во всем. И любить до самой смерти. Твоей.       Райнер смотрел на него, близкого и укрытого мягким сумраком, верил каждому слову, но не верил, что это все происходит с ним, что все это по-настоящему. Воздух из легких куда-то делся, а нового набрать не получалось, хватило только на короткое сдавленное:       — Я…       — Тш-ш, — оборвал его Порко, тут же заткнул быстрым поцелуем. — Ты тоже, я знаю. Я все знаю, Райнер, только не открывай рот, прошу тебя, иначе это до утра затянется. Завтра расскажешь мне свою клятву, ладно? Просто сейчас я хочу отсосать своему мужу и больше ни на что не отвлекаться.       Он опустился на колени быстрее, чем Райнер успел что-то ответить, и тот был уверен, что упадет рядом, потому что ноги предательски подкашивались, а голова кружилась; но Порко не позволил ему этого сделать — обхватил за бедра, поцеловал низ живота, провел ладонями вверх, по бокам. Медленно, нежно.       — Надеюсь, меня там ждет кружевное белье невесты?       С ремнем он справился быстрее, чем с пуговицами. Стянул штаны вместе с совсем не кружевными трусами, и именно в этот момент луна выглянула из-за рваной тучки, и Райнер увидел.       Лицо Порко в белом свете — будто из мрамора, с точеными острыми скулами, с пятнами синяков под глазами — бледными, небольшими — и насмешливым, светлым изгибом бровей; растрепанные волосы — серебристая кипень, а в хитром прищуре — крошево звездной пыли; совершенно точно потусторонний, потомок не Имир, а чего-то инопланетного, неземного, и лунный отблеск так идеально ложился на его кожу, делал почти что прозрачным его силуэт, что не осталось сомнений — Порко свалился откуда-то с неба, с одного из далеких созвездий, но был предназначен смертному.       — Смотри на меня, Райнер. Не смей отводить взгляд. Я хочу, чтобы ты смотрел.       Райнер и не думал отводить взгляд. Даже если бы захотел — не смог.       Порко разомкнул губы, выдохнул горячо на возбужденный, ноющий член, и море заплескалось так гулко, зашумело внутри головы; Райнер снова с трудом удержался на шатких ногах, остановил нетерпеливые руки. Он смотрел неотрывно: Порко чмокнул бедро, внутреннюю сторону — совсем-совсем близко, почти невыносимо, так, что свело внизу живота; и он тоже смотрел, прямо в глаза, снизу вверх, вскинув брови, разинув бесстыдно рот. Вылизывал, оставлял небольшие засосы на гладкой коже, гладил, сжимал ягодицы; и вот наконец коснулся головки кончиком языка, собрал влажно потеки смазки. Отстранился немного, распробовал вкус.       — Если перестанешь на меня смотреть, я лягу спать.       — Я смотрю.       Порко не утратил своей привычки угрожать даже в постели. Он провел языком по внутренним сторонам щек, набирая побольше слюны. Ухмыльнулся.       — Нет. Смотри так, будто я делаю это в первый раз. Это же наша первая брачная ночь, забыл?       В действительно первый раз у Райнера так и не вышло смотреть. Это случилось, когда закончилась война, когда Воины вернулись домой, разбрелись по комнатам, и первое, что они с Порко сделали в своей — заперли дверь и вцепились друг в друга, оголодавшие до уединения, до откровенной, не прикрытой спальными мешками близости. Порко все сделал сам, даже без просьб — как почувствовал, чего хотел Райнер, — и очень-очень хотелось смотреть, но не получалось никак; глаза закатывались под закрытыми веками, а тело не откликалось на сигналы из мозга — только на чужие прикосновения.       Порко тогда ничего не умел, но ему и не надо было. Осознание того, что он это делал — ну, то самое, что водилось лишь в самых смелых фантазиях Райнера, — было достаточно, чтобы кончить спустя минуту и суметь открыть глаза только спустя еще одну.       — Хорошо, — отозвался Райнер, выпутываясь из воспоминаний. — Я даже моргать постараюсь реже, чтобы ничего не пропустить.       Порко довольно облизнулся.        Мазнул языком по члену несколько раз, изображая саму невинность, обвел контур головки, коснулся кончиком соленой ложбинки. Поцеловал, смочил обильно слюной.       Райнер смотрел на него и еле держался, чтобы не схватить за призывно торчащие пряди, насадить на себя, толкнуться в самое горло.       Первый раз. Нужно быть терпеливым.       Порко сам притянул его к себе, накрыл ртом влажный горячий член — и заискрило перед глазами, замкнуло в мозгах, разомкнуло, и в собственной глотке стало до невозможности туго и нечем дышать, но Райнер не отводил взгляд; он смотрел сквозь череду разноцветных вспышек, как Порко двигает головой. Сначала с рваным, демонстративно неумелым ритмом, вбирая только половину, но помогая рукой у основания; причмокивая и давая излишкам слюны стекать по подбородку, а еще — едва-едва задевая ствол кромкой зубов, издевательски-дразняще, но Райнер готов был простить и это.       Он аккуратно убрал сползшие на лоб пряди, коснулся виска, и Порко сразу прильнул, прижался щекой к ладони, нарочно сбиваясь с темпа, часто-часто моргая и не сводя с Райнера блестящих глаз.       Трогать его, ласкать, гладить всю ночь — и ни за что не убрать руки; смешаться кожами, телами и жизнями, чтоб воедино и навсегда, чтобы чувствовать все, что чувствует он, и поделиться всем тем, что есть у себя.       — Порко, — большой палец огладил мокрый подбородок. — Попробуй взять глубже. Пожалуйста.       Райнер любил подыгрывать. А Порко не умел говорить «нет» после «пожалуйста».       Остановился всего на пару мгновений — специально, будто раздумывал. Но тут же потух глянец игривого взгляда — он зажмурился, подался вперед, и Райнер почувствовал тесное, жаркое горло; полустон-полувыдох вырвался в густоту ночи, и пальцы неловко вжались в лицо, стиснули нижнюю челюсть — «еще».       Порко подавился разок-другой для вида, но послушался, подхватил — насадился полностью ртом еще и еще, выбрав нужный угол, расслабив глотку, но так, что она все равно осталась тугой, и немаленький член помещался в рот целиком.       Такому, конечно, Порко научился не в первый раз. Все пришло с опытом, который в подобных глубоких делах был у него только с Райнером.       Горячо, скользко. Слишком хорошо, приятно, правильно. Очень-очень, вот настолько, что…       Порко, наверное, понял все по его лицу, отпрянул сразу. Даже не попытался отереть вымазанный в собственной слюне рот.       — Нет-нет, не так быстро, Райнер. Не в этот раз.       Колкая досада и щекочущее предвкушение продолжения.       — Ты меня с ума сводишь. — как в бреду сказал Райнер.       — Я знаю.       Порко поднялся, сделал шаг назад, и руки сами тут же потянулись его остановить — вдруг растворится в белом сиянии, в шелесте волн; вдруг луна заберет обратно свое самое красивое создание, слишком идеальное для Райнера.       Но он не исчез, и руки в него не вцепились, чтоб удержать; выпутался из остатков одежды, отшвырнул подальше небрежно, размашисто — снова перехватило дыхание. Порко не отличался грациозностью, не был изломан жеманностью, все движения — несдержанно резкие, грубые, но было в этом что-то такое уловимое еле изящное и вместе с тем очень заметное дикое, что заставляло смотреть неотрывно; наверное, то, как играли мышцы на теле, как выдавали желание порывистые жесты — отклик на уровне инстинктов.       То, что даже со всеми этими кокетливыми замашками, он оставался мужественным.       Завороженный, Райнер не сопротивлялся, даже не дернулся, когда Порко опрокинул его на кровать. С силой, но аккуратно и метко — под затылком выросла подушка, на которую Райнер очень точно приземлился; потолок был изрезан полосами лунного света, играли на тверди полупрозрачные тени, и теперь в них не узнавались тревожные образы, больше не чертило сознание жуткие контуры — было спокойно.       А потом появился Порко на бедрах, заслонил собой потолок — и стало совсем хорошо.       Он мягко отвел от себя руки Райнера, на какие-то доли секунды переплетя пальцы, немного странно прижав большие к его запястьям — будто нащупывал пульс; может быть, он сам не верил, что Райнер живой, что он — не призрак, а тоже из плоти и крови?       — Не забывай смотреть, — негромко напомнил Порко.       Наклонил голову вбок, к самому плечу — так, что вздыбились сухожилия, впились изнутри в кожу ключицы.       И начал трогать себя.       Сначала — шею, накрыв широкой ладонью горло; вниз — по плечам и груди, задевая твердые соски, снова вверх — кончиком пальца по плоской грудине между; двумя руками — по ребрам, больше не выпуклым, по больше не болезненно худому, но плоскому и крепкому животу. Задел член тыльной стороной, выпачкав смазкой, — будто бы ненароком — и огладил головку сложенной в купол рукой.       Невесомо коснулся Райнера под собой: «смотри: я весь — для тебя».       Слишком красиво и слишком пошло.       Слишком много: столько, сколько и примерно не положено Райнеру. Он чувствовал себя преступником на протяжении всей жизни, а когда стал близок с Порко — мысленно расписался в собственном смертном приговоре, и не только потому что они оба мужчины, а потому что они оба посягали обладать тем, что им не принадлежит.       В одну из долгих ночей после трагедии в Либерио, ошалевший и вусмерть пьяный Порко ляпнул, что, если придется выбирать между Марлией и Райнером, он выберет последнего. Благо его кроме Райнера никто не услышал.       Воины, даже «нормальные», не были созданы для отношений и привязанностей. Родина всегда ревновала к другим людям.       Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, и от этого стало больно.       Райнер покосился на дверь позади. Незапертую, даже слегка приоткрытую, чтобы сквозило и было свежо. На которой больше не надо было защелкивать сразу несколько замков — встроенных и приделанных вручную — потому что больше некому было врываться, уличать, заставать и наказывать.       Больше не приходилось прятаться. Бояться совершить любую ошибку, думать как-то не так, быть пойманным в постели с мужчиной, потерять на войне любимых, себя. Приходилось жить как обычные люди. Такие, у которых не вшит под кожу постоянный страх за свою жизнь.       Свобода — это не для всех. Лекарство в больших количествах отравляет.       Райнер пялился в дверной проем и больше всего на свете боялся разглядеть там силуэт Магата.       — Ты не смотришь.       Недовольно, но без укоризны. Порко поймал его подбородок, повернул к себе, наклонился поближе; и лицо его сразу поменяло выражение, когда он всмотрелся в глаза.       — Все нормально?       Он слишком хорошо знал Райнера. Выучил все интонации, жесты, содержание эмоций каждого взгляда и различал их даже в потемках.       — Райнер?       Снова посмотреть на Порко удалось только теперь.       — Да. Просто странно.       — Странно что?       Сладостный ступор сменился напряженным незаметно для Райнера — как это обычно случалось.       Солдат, Воин и Человек. Но Солдат уже давно умер, Человек родился совсем недавно, а Воин завис внутри, не живой и не мертвый, как что-то уже минувшее, но что невозможно так просто скомкать и выбросить, потому что в этом чем-то заложено слишком много. Кусок как будто бы прошлой жизни, оставленный пылиться в памяти горькой реликвией — уже никогда не вернуться, но помнить и вздрагивать каждый раз, когда руки по привычке тянутся к старой шкуре.       Если убить Воина, хватит ли Человека, чтобы остаться цельным?       — Слушай, если я что-то не так…       — Нет, — Райнер быстро замотал головой. — Нет, все хорошо. Я просто до сих пор не могу привыкнуть.       Порко вскинул брови, снова сжал руки Райнера в своих — он понял. Помолчал немного, ответил:       — Три года прошло.       — Этого мало.       — Тебе всей жизни будет мало.       В этом «тебе» настолько громко сквозило «нам», что защемило в груди.       Конечно, Райнер был не одинок в этой сложности жить обычную жизнь: Порко тоже, бывало, чудил и задумывался надолго об очень далеком чем-то, но тут же себя одергивал и отшучивался. Старые привычки, мол. «Воин может вылезти из титана, но титан из Воина — никогда».       Они вместе шагали вперед, но постоянно оглядывались: не волочится ли темное следом за ними.       Порой повернуть голову обратно было трудно, если засмотреться на прошлые тени.       Как сейчас — Райнер снова думал увидеть красную повязку на белом-белом обнаженном плече.       Порко заметил его взгляд и в очередной раз все понял; обхватил ладонями лицо, заставил смотреть себе прямо в глаза.       — Ты больше не принадлежишь Марлии. — сказал очень тихо. — И я тоже. Не принадлежу Зубастому, тринадцати годам и даже себе — но себе никогда и не принадлежал. Я больше не Воин. И теперь я принадлежу только тебе. Нет, серьезно, ты взгляни на это.       Он отнял от щеки Райнера правую руку, пошевелил пальцами перед самым носом, растопырив их так, чтобы было лучше видно кольцо на безымянном.       — Ты видишь, Райнер? Я теперь твой муж, очуметь можно, правда? Мне самому до конца не верится. Ты мог вообще себе такое вообразить? Хотя бы в одном из кошмаров снилось?       Казалось, что море, затаившееся под окнами, вдруг брызнуло в лицо, окатило соленым — иначе почему в глазах встала влага, почему мокро защекотало висок?       Райнер забыл, когда последний раз плакал от боли и от бессилия. С Порко — только от счастья.       Пальцы ласково отерли уголки глаз.       — Слушай, кончай загоняться, иначе…       — Ляжешь спать?       — Да. И высплюсь на год вперед.       Райнер резко сел в постели, прижал к себе Порко и поцеловал — долго и медленно, сминая кожу на спине, легонько впиваясь ногтями и оставляя тонкие полосы.       Точно настоящий, и абсолютно точно — только его.       — Давай ты будешь сверху.       Порко не засмеялся. Даже не улыбнулся; но и так нежный взгляд потеплел сильнее, до температуры самых горячих костров — чистая, каленая страсть.       — Я и так сверху, — ответил он в губы Райнеру. — Прямо на тебе.       — Нет, я имею в виду… Ну, чтобы ты…       — Чтобы я что? — Порко нарочито непонимающе округлил глаза. — Скажи, Райнер, что мне сделать? Чего ты хочешь?       «Я хочу, чтобы ты прижал меня к постели, накрыл собой, покрыл, наполнил, сделал своим; хочу чувствовать тебя внутри и плавиться в твоих руках всю оставшуюся ночь, всю оставшуюся жизнь, хочу принадлежать тебе так же, как ты — мне; отдать тебе все что могу, все что у меня осталось».       Воздуха не хватало.       — Возьми меня.       Порко склонил голову набок, медленно переспросил:       — Взять? Вот так? — он провел ладонью по запястью, стиснул. — За руки, за плечи? Может быть, за уши?       — Порко, прошу тебя…       — Тише.       — Я хочу быть твоим.       Порко обожал просьбы. А Райнер обожал просить его о таком.       В эту особенную, полную нежности ночь хотелось только отдавать, а не брать. Они оба умели делать и то, и другое, всегда прислушиваясь к желаниям друг друга.       Было видно, что Порко собрался еще что-то сказать, чтоб потянуть время, вынудить Райнера чуть ли не умолять, но глаза выдавали его нетерпение, горели в и так разреженной тьме.       — Ложись на бок. — сказал коротко, глухим от возбуждения голосом.       Райнер вдохнул жадно и понял, что не дышал где-то с минуту — ровно до этих слов.       Он послушался, повернулся, и Порко тут же оказался снова над ним, и тут же крепкие руки обвили тело, заскользили по коже — не осталось ничего от выдержки, смущения и тревоги; Райнер метался по простыни, то вжимаясь в нее, то выгибаясь обратно — навстречу ласке.       Порко мог быть послушным, пассивным, покорным, заигрывать и поддаваться, быть развязным, бесстыдным, ложиться под Райнера сам, томно нашептывая похабные словечки; а еще — мог быть сильным, забирая главенство твердо, бескомпромиссно, но подчиняя себе Райнера не силой, а поцелуями и касаниями — чуть более властными, чуть более грубыми.       Он мог быть каким угодно, и Райнер любил его любым до безумия, готовый тоже стать для него кем угодно.       — Признавайся, Райнер, ты хранил девственность до свадьбы? — жарко выдохнул Порко.       Погладил бедро, провел по линии меж ягодиц и прикусил кожу за ухом. Не захлебнуться словами было чертовски сложно, но Райнер ответил очень серьезно и сбивчиво:       — Я ни с кем не испытывал даже близко того, что с тобой, я… Хочу считать, что ты был моим первым, все кто были до — я хочу их забыть, не хочу помнить, что был с кем-то еще, кроме тебя, потому что с тобой — первый раз, когда я по-настоящему счастлив.       Порко все-таки засмеялся.       — Хорошие у тебя отмазки для первой брачной ночи. Значит, крови на простыне мне не ждать? Не переживай так, я прогрессивных взглядов. Согни ногу и подтяни к животу. Вот так.       От новых прикосновений затрясло, прошибло изнутри будто ударом тока, но Райнеру удалось совладать с непослушными руками, дотянуться до тумбы и передать Порко заранее приготовленную бутылочку с маслом.       — Подсолнечное?       — Массажное.       — Неинтересно, — Порко хмыкнул, но открутил крышку, растер масло между пальцами. — Никакой романтики. То ли дело раньше. Госпиталь помнишь? И ту вонючую дегтярную мазь от ссадин всяких. И отдельную палату. Мы еще даже не до конца регенерировали раны, а уже… Нет, воняла она пиздец, конечно. Я думал, будет легче себя располовинить и отрастить новую задницу, чем отмываться.       — А где мы ее тогда взяли?       — Я попросил, чтоб руку помазать. Правда руки у меня тогда до локтя не было, ты бы видел лицо медички. Но принесла без вопросов. Наверное, решила, что у Воинов имеются свои маленькие хитрости.       Райнер прыснул.       И поперхнулся смехом, замолк — почувствовал, как облитые маслом пальцы Порко массируют вход. Надавливают слегка, но не протискиваясь, только смазывая и подготавливая. Почти внутри.       До того хорошо и невыносимо, что хотелось насадиться одним рывком.       — Помнишь правила? — Порко замер намеренно, и теперь захотелось выть. — Повтори.       — Порко, пожалуйста.       — Я сказал тебе повторить.       Райнер выгнулся резко, развернулся корпусом, чтоб потереться о пальцы, коснуться горячего тела своим, но не вышло — Порко отстранился и смотрел на него выжидающе.       Терпения у него всегда было мало, и чтобы его не испытывать, пришлось соскрести со стенок мозгов остатки последних мыслей, сложить их в слова.       — Если… Если будет больно, то сразу говорить.       Порко удовлетворенно кивнул, поцеловал плечо, придвигаясь обратно.       — Умница. А теперь ложись как следует.       Не сразу, но спустя время Райнер научился испытывать настоящее удовольствие и прислушиваться к собственным ощущениям, но с болью все было сложнее; тело, будто бы напрочь лишенное рецепторов, оказалось слишком большой прослойкой между ним и неприятными чувствами, ведь все что Райнер умел и чему учился почти всю жизнь — терпеть, принимая на себя артиллерийские залпы.       Боль — и душевная, и физическая — стала частью его обыденности и больше не различалась в однородной толще существования. Стала частью самого Райнера, для нее предназначенному.       В конце концов, люди могут привыкнуть ко всему. А другие люди могут попробовать их от этого спасти.       — Если что-то пойдет не так, я остановлюсь. Только не молчи.       Молчать рядом с Порко — это что-то из разряда немыслимого.       Когда он проталкивает пальцы по одному, покрывая поцелуями шею, прижимаясь сзади всем телом, и дыхания не хватало даже на стон, только на прерывистое мычание; окно над кроватью плыло перед глазами Райнера, колыхались раскатисто волны снаружи, а луна двоилась — будто смотрела на то, как ему хорошо.       Он зарывался лицом в подушку и не переставал трогать кольцо на своем безымянном пальце.       Неужели это все происходит с ними?       Пальцы внутри изогнулись — и Райнер тоже; Порко навалился, не давая ему сменить положение, укусил у ключиц. Коротко, слабо, не так, как раньше, когда еще можно было регенерировать засосы на видных местах и позволять себе не рассчитывать силу.       Теперь — аккуратно, сразу же зализывая место укуса. Оставляя лишь крохотные бордовые пятнышки, которые удастся разглядеть, только если хорошенько всмотреться. Только друг для друга, для них двоих.       Пульсирующий член упирался в поясницу, и осталось только сплошное желание ощутить его в себе. Райнер задвигался совсем судорожно, комкая простынь, навстречу пальцам, чтобы они растянули его быстрее, подготовили к Порко.       А тот снова его раскусил, ласково ткнулся носом в висок.       — Потерпи немного, ладно? Хочу сделать твой первый раз особенным.       Казалось, на коже отпечаталась его теплая усмешка.       — Ты бесстыдник, Райнер. Сделай хотя бы вид, что я не трахал тебя до свадьбы. Как тебя вообще такого мать воспитала?       На это Райнер внезапно застыл, а Порко воспользовался заминкой — вжал его покрепче в постель, чтоб не дергался, запихнул четвертый палец. Не больно, но что-то совсем на грани.       — Постарайся расслабиться. Дыши глубже. Нет, животом. Молодец.       Он ждал, пока растянутся стенки, терся щекой о затылок, а Райнер послушно не двигался, только завел одну руку назад — чтоб коснуться, притянуть поближе к себе; Порко поймал ее губами, поцеловал и вобрал в рот два пальца.       Об такого, как он, любое целомудрие треснет и рассыплется в пыль. С Порко просто невозможно быть скромным.       А Райнер даже никогда не пытался.       Пальцы вдруг выскользнули из него, но тут же оказались на члене, погладили маслено, покрутили подушечками головку.       Порко игриво пожевал ладонь Райнера и спросил:       — Ну что, ты готов? Не передумал?       Райнер сначала кивнул, потом мотнул головой, а затем вообще беспорядочно затряс ею на подушке.       — У тебя еще есть возможность остаться непорочным.       — Ну ты чего надо мной издеваешься? — удалось простонать, а Порко на это чуть ли не замурлыкал.       — Всего лишь забочусь о твоем желании.       — Я хочу.       — Тогда хорошо попроси.       Он слегка двигал бедрами, будто бы ненамеренно — так, что член влажно скользил меж ягодиц, а когда Райнер пытался податься навстречу, то отстранялся, дразнил; что-то совершенно невообразимое — то, какую власть Порко имел над одним человеком, имевшим неосторожность однажды влюбиться в него без памяти.       Райнер готов был ползать на коленях и умолять. Когда-то не знающий жалости, почти утопивший в крови Парадиз, обладавший одним из сильнейших титанов Девяти, суровый и грозный Воин, теперь без стеснения всхлипывающий:       — Пожалуйста. Порко, пожалуйста, я хочу… Хочу, чтобы ты в меня вошел. Я хочу тебя.       Окончательно прижавшись вплотную сзади, Порко уткнулся Райнеру в шею, убрал с него руку. Повозился пару секунд — и головка члена наконец-то уперлась в растянутый вход.       — Не умею тебе отказывать. Особенно когда ты такой вежливый.       Медленно. Постепенно, но ощущалось, что комната увеличилась резко в размерах, что сейчас лопнут стены, снесет крышу, а из глаз вот-вот посыплются искры от этого почти что болезненного и приятного до одури чувства — когда тело изнутри наполняет твердое.       Порко не толкнулся рывком, вошел осторожно полностью. Все пытался наклониться как-нибудь, извернуться, чтоб заглянуть Райнеру в глаза — нормально ли, не больно? — но тот прятал лицо в складках простыни, мял почти сползшую на пол подушку.       Слишком, очень… Нет, абсолютно охуенно хорошо.       — Дыши.       Порко положил ладонь ему на живот, а Райнер свою — поверх, сжал очень сильно, переплел пальцы; соприкоснувшись, беззвучно стукнулись кольца на безымянных.       — В тебе так тесно, — обожгло шепотом кожу на шее. — Будто я и правда беру тебя первый раз. Ты ведь для меня такой, да? Такой узкий, горячий, такой… Люблю тебя, Райнер. Как же я тебя люблю.       Совсем потерявшийся в чувствах, Райнер промычал что-то, непонятное даже ему самому, но постель под губами заглушила слова — или на них похожее.       Свободной рукой, на предплечье которой опирался как раз у его затылка, Порко зарылся в волосы Райнера, мягко потянул на себя голову, заставляя приподнять.       — Нет. Я хочу тебя слышать.       И вдруг отстранился, соскользнула ладонь с живота; спине сразу стало непривычно прохладно, Райнер услышал слабенький писк матраса, шуршание ткани — и резко вскинул голову, перевернулся почти.       Порко, отпихивающий от себя пухлую подушку, смотрел на него округленными глазами.       — Ты чего?       Райнер поморгал. Сам не понял.       Снова эти рефлексы.       «Я боюсь, что ты исчезнешь».       — Я просто хотел поудобнее опереться, — терпеливо пояснил Порко. — Чего ты так беспокоишься? Никуда я не убегу. Тем более, когда мой член в тебе.       Выпрямил согнутую в локте руку, немного сменил положение — так, что теперь был не сзади, а снова сверху. Накрыл Райнера своим телом.       — Ложись давай хорошо. И не вертись.       — Порко.       — М?       Райнер приподнялся, поцеловал его жадно, сжался изо всех сил — и Порко подавился коротким обрывистым стоном.       — Я тоже тебя люблю.       Крепкое объятие — вместе с первыми медленными толчками; рука снова коснулась Райнера, юркнула по его груди вверх, остановившись на шее. Не стискивая ее, не придушивая, но крепко держа — чтоб не крутил головой.       В отношениях с Порко оказалось много подводных камней, но самый приятный булыжник среди них — то, каким он оказался любовником.       Всегда резкий, грубый и вспыльчивый, никогда не отличавшийся терпением, в постели Порко очень внезапно становился своей противоположностью, иногда доведенной почти до абсурда — будто нежность и ласковость, копившиеся в нем долгое время, вдруг прорывались наружу.       Внезапно терпеливый. Внезапно неторопливые, плавные движения; внезапно — «тебе не больно?», «ты уверен?», «удобно лежишь?» — в которых бурлила и пенилась заботливость, затопляла со всех сторон. Сумбурная, хаотичная — как сам Порко.       Казалось, что в нем до бесконечности много этого невыраженного, до истошного мягкого — настолько, что можно потрогать руками, уже расцарапавши руки о внешние колючки. Наконец-то добраться. Ощутить. Прикоснуться тому, что тщательно скрывалось внутри и искало выход. Дожидалось Райнера.       Порко дожидался его почти половину жизни.       — Я тебя не слышу, Райнер.       Еще один толчок — глубокий, до упора, снова вышибает из легких не стон, а какое-то его животное подобие.       Порко наклонился, но не за поцелуем. Защекотали лицо его уже длинные волосы, разлохмаченные и торчащие во все стороны; он лизнул подбородок в нескольких местах, провел языком, будто собирая что-то, к мокрой нижней губе — и Райнер понял, что забывал все это время глотать слюну.       На простыни осталось сырое пятнышко.       Член двигался внутри со звонким хлюпаньем, и это чувство пошло распирающего твердого стреляло в низ живота, и собственный член от перевозбуждения уже почти не ощущался. Райнер нырнул рукой, чтобы потрогать себя, хотя бы немного погладить, но Порко заметил, вовремя перехватил запястье.       — Не сейчас. Я сам.       Райнер вцепился в его руку.       — Тогда поцелуй меня. Целуй меня, Порко. Пожалуйста.       Можно было бы исписать этим словом все свое тело.       «Пожалуйста, люби меня всю оставшуюся жизнь».       Можно было бы просто говорить его бесконечно, не замолкая.       «Пожалуйста, будь рядом со мной до конца».       Ради Райнера Порко сделает все что угодно — бросится в пропасть, в горящий огонь; может быть, даже в пасть титану — самоотверженно, совсем не раздумывая. Все что угодно, если нужно будет его спасти.       Порко умрет, даже если Райнер просто об этом попросит.       С «пожалуйста» все вкуснее.       Порко целовал его с по-настоящему хищной жадностью, не отстраняясь ни на секунду, и Райнер почти задыхался от всего, что дарила ему эта ночь.       Прижавшись, слипшись мокрыми от пота телами, они не могли друг от друга оторваться, и этот долгий поцелуй едва заметно горчил — общими воспоминаниями о том, как они это счастье выстрадали.       Они его заслужили.       Когда Райнер почувствовал, что Порко ускорился, то выдохнул в раскрытые губы:       — В меня.       «Пожалуйста».       Об этом Порко даже не надо было умолять.       Он сбился с темпа, прошептал что-то невнятное. И тут же — снова глубокие, сильные, но размеренные толчки, а его рука беспорядочно шарила по телу Райнера, то стискивая бедро, то касаясь сосков, то — ласково оглаживая влажную колкую щеку.       А потом она оказалась между ног, и Райнер глухо вскрикнул.       Перед глазами вдруг встала последняя ночь перед отплытием Порко на Парадиз, когда они с таким же остервенением цеплялись друг за друга, боясь, что кто-то из них не переживет грядущую битву.       «Только смерть сможет разлучить нас».       Они действительно оба живы.       Господи боже.       Порко впивался в губы так, будто хотел оставить на них вечный отпечаток этого поцелуя, а Райнер мог только держать рот приоткрытым — больше его ни на что не хватило; вокруг него и повсюду остались только ритмичные толчки и сбивчивое движение рукой.       Отдаваться от одной только бесконечной любви, больше без примеси отчаяния; обладать и принадлежать, больше не деля ни с кем ни себя, ни его.       Райнер услышал что-то между рыком и кряхтением — словно Порко поперхнулся чем-то. И почувствовал в себе его частые-частые спазмы.       С каждым — все горячее. Все больше наполняя изнутри.       Много. Много Порко — в нем.       Райнер еще никогда не ощущал себя настолько целым.       В этой жаркой, почти предобморочной круговерти, он не заметил, как кончил сам. Понял только когда рука Порко исчезла, а сам он отстранился — взмокший, с рассеянным взглядом — и поднес ладонь ко рту.       Облизал ее всю дочиста, тщательно проводя языком по всем пальцам, собирая всю сперму до капли, а Райнер мог только смотреть, кое-как извернувшись и задрав голову.       Много. Теперь много его — в Порко.       Что-то по-дикому первобытное и ритуальное, сделавшее их окончательно неделимыми в эту особую ночь.       Райнер попытался удержать Порко, когда тот закопошился — чтоб подольше чувствовать его в себе. Не хотел отпускать.       — Ноги затекли, — пробормотал Порко, отпрянув все-таки. — Я и так… Что-то форму теряю. Не могу так долго в одном положении. Бля, я их не чувствую.       Он откатился на свою половину с трескучими стонами, принялся растирать ноги. Внутри резко стало пусто; Райнер не сразу осознал, что все это время лежал не очень удобно, и он тоже не чувствует рук в плечах и левую ногу.       Перевернулся на спину — и от движений сперма потекла по бедрам, запятнала простынь.       Серебристо рябили стены. Все так же надрывно вздыхало море, а луна больше не скрывалась за тонкими облаками.       Как же хорошо.       Порко прильнул сбоку почти бесшумно. Обнял, не прижимаясь вплотную — слишком жарко — и все еще прохрустывая суставы. Дотронулся, пробежался пальцами по груди.       — Ты чего, снова медитируешь?       Райнер мотнул головой и придвинулся ближе. Кожа потерлась скользко, склеилась снова; все еще пялясь в потолок, он нащупал руку Порко, поднес к губам тыльной стороной. Прежде чем поцеловать, тихо сказал:       — Я счастлив, что ты мой муж.       Порко, не высвобождая ладони, коснулся его щеки.       — Я вижу.       Они воображали все это еще давно, лежа на сдвинутых кое-как кроватях, закрыв дверь на все возможные замки и подперев для верности стулом. Поглядывая на алость снятых повязок, горящую даже в темноте.       «Ты представь: мы перестали быть титанами-воинами, стали свободными и сбежали в какую-нибудь страну на западе, чтобы пожениться. И были бы всегда рядом друг с другом».       «Ну что за херню ты городишь, Браун?».       «Подожди. Мы бы жили… Ты хочешь квартиру или дом? Пусть будет дом, там просторнее. Мы бы жили в большом-большом доме, спали на огромной двуспальной кровати, но всегда в обнимку. Просыпались вместе каждое утро. Я бы делал кофе со сливками, как ты любишь. Но только после… Мы бы занимались сексом, пока солнце еще не встало, когда еще только первые такие красно-розовые лучи, а потом бы…».       «Прекрати. Замолчи, выдумщик. Что ты мне на ночь всякие страшные сказки рассказываешь?».       Порко смеялся, и плечи у него неестественно вздрагивали.       Они все стали свободными.       Мама еще не могла привыкнуть. Побледнела — даже нет, посерела — сильнее прежнего, потерялась совсем; ураган перемен подхватил не всех — она все сидела дома и что-то читала, одетая в темное. Почти не выходила на улицу и больше не занималась выпечкой, как любила раньше.       Мама кого-то оплакивала.       Зайдя однажды в гости, Райнер увидел ее аккуратно сложенную красную повязку на столике у кровати. Рядом с изголовьем.       А вот у Габи все было легче. Она твердо решила стать художницей — теперь ей хотелось рисовать картины, а не убивать людей; поступила в художественный и даже, вроде как, нашла себе кавалера.       Удивительное свойство юной души — разгораться с новой силой даже от маленькой искры. Неистребимая, бесконечная жажда жизни.       Интересно, Фалько тоже вот так мечтал, что они с Габи однажды поженятся? Без повязок, титанов и счета тринадцати лет. Свободными.       Почему Райнер вообще сейчас об этом думает?       — Надо сходить на могилу Фалько. — сказал он вслух. — Принести цветы.       Порко молчал, будто не услышал. Сплелся ногами с его и дышал ровно, негромко — можно было подумать, что задремал, если бы не подрагивающие в сжатой руке пальцы.       У Райнера что-то отдаленно оборвалось — будто лопнул маленький капилляр; чего это он, действительно, в эту прекрасную ночь завел о таком разговор?       — Ты не виноват, — вдруг проговорил Порко. Снова помолчал, будто хотел сказать еще что-то. «У тебя не было другого выбора». «Этого нельзя было избежать». «Ты должен был это сделать».       — А цветы — они не для мертвых, — добавил он вместо этого. — Они нужнее живым.       От Фалько осталась только надгробная плита. Как и от его старшего брата.       Нужно оставить позади мертвецов, но помнить о них.       Продолжать жить. И думать о тех, кто еще здесь.       — Хочешь, я подарю тебе букет? — спросил Райнер.       Порко усмехнулся.       — Цветов? — уточнил весело. — Я тебе что, девчонка? Ладно, но только самых красивых. И нечетное количество. Не то ты как обычно…       — Ты правда будешь любить меня в горе и в бедности?       — А у нас разве было что-то другое?       Райнера как обожгло этой фразой. Он вскинулся, повернулся лицом к Порко, приподнявшись над ним, и горячо зашептал:       — Теперь будет, теперь у нас будет все — счастье, богатство, я клянусь тебе, теперь все будет хорошо, мы больше никогда не расстанемся. Мы будем вместе до глубокой старости и умрем тоже вместе. У нас все будет. Я хочу ребенка.       Порко аж отшатнулся на край подушки.       — Чего?! Тебе голову напекло, что ли, откуда мы его возьмем?       Райнер в секундной растерянности положил ладонь ему на живот — чтоб не отодвигался совсем далеко, но тут же осекся, убрал: жест получился неоднозначный.       — После Гула осталось много сирот, и мы могли бы… Ну, мы бы могли кого-нибудь взять под опеку, да? Я не знаю, как это все делается, но, думаю, могло бы получиться, там же наверняка можно как-то? Придумать что-нибудь.       Это звучало кошмарно тупо. И правда, какой им к черту ребенок? Они ведь не созданы для полноценной семьи.       Но Порко не шарахнулся дальше. На губах промелькнула тень неловкой улыбки, но сразу же растворилась среди остальных теней; он вернул руку Райнера себе на живот, притянул его в неуклюжее потное объятие.       — Хорошо, я обещаю подумать. — сказал мягко. — Только давай для начала собаку, ладно? Или вообще начнем с кота, для собаки места у нас нет. Но не пушистого, чтобы шерсть по всему дому не собирать.       — Рыжего?       — Да какого захочешь.       Райнер прижался к нему, устроив голову на груди, и слушал дыхание. Считал пульс, сбивался, считал снова и думал о том, как же все-таки ему повезло. Им обоим.       Между бедер стало совсем липко, и Райнер шевельнул ногой, а Порко развел колени в сторону, давая ему протиснуться между ними — и в этом маленьком движении оказалось столько возбуждающего, что снова начало тянуть внизу живота.       Впереди была длинная ночь. А за ней — целая жизнь.       — Хочу тебя еще, — прошептал Райнер еле слышно, водя пальцами по горячей шее.       Порко поймал его руку, погладил костяшки. Вдруг предложил:       — Может, пойдем сначала искупаемся? В море.       — Что, прям так? Без одежды?       — А ты кого-то боишься? — он сел в постели, не отпуская Райнера. — Мы здесь одни. Кому взбредет в голову в такое время на берегу ошиваться? Ну вот, разве что нам. Сейчас по ночам вода теплая, не успевает остывать. Тебе понравится.       Звонко шлепнул его по заднице, делая вид, что прихлопывает комара.       — А потом вернемся, и будет твоя очередь напрягаться, Райнер Галлиард.       От этого сочетания кожа покрылась мурашками, а кровь прилила к голове.       — Ну-ка повтори.       — Райнер Галлиард.       — Прелесть какая.       Порко только тепло улыбнулся. И не стал спорить.