красноречие

Тигнари никогда особо не отличался красноречием, предпочитая словам конкретные действия. В ботанике важна точность и грамотность исследований, чтобы любой, даже самый неопытный путник, смог прочитать руководство и научиться отличать ядовитое от съедобного, а врач - отмерить нужное количество растения для лекарства. Здесь не нужны были лишние слова, и он не раз останавливал бессмысленный поток речей младших товарищей в академии, которые старались сделать свои научные работы более объемными. Или не давал чересчур воодушевленным лесным дозорным перегружать путешественников информацией. Постепенно эта привычка контролировать чужую речь перешла и на него, заставляя говорить четко и по делу. В общем-то, ему нравился принцип: краткость - сестра таланта. Но сидя перед пустым листом и задумчиво крутя в пальцах перо, он испытывал острую необходимость вспомнить все существующие слова и сложить из них свое послание. За окном мягко барабанил дождь, навевая легкую, приятную дремоту. Тигнари смотрел на то, как капли разбивались о пышную листву деревьев и, разделяясь на несколько более мелких, ручейками стекали вниз, а в голове представлял совсем другой образ. Он представлял Сайно. Словно наяву видел, как тот сидит на широком подоконнике в своем кабинете, внимательным взглядом окидывая высокие барханы и виднеющиеся вдали пирамиды - остатки более древних цивилизаций. Тигнари почти уверен, что он щурился из-за постоянно летящих по ветру песчинок, которые наверняка раздражали даже привыкшие глаза. Но это не помешало бы ему разглядеть надвигающуюся угрозу среди песчаных волн. И лишь убедившись, что в пустыне спокойно, Сайно берет со стола писчие принадлежности и своим до безобразия красивым почерком выводит первую строчку. Дорогой Тигнари! Тигнари перевел взгляд на несколько аккуратно скрепленных между собой листов, еще хранящих запах чернил и раскаленного воздуха - почту в Сумеру доставляли быстро, а письма от самого генерала Махаматры почти что моментально. Сайно писал о найденных подземельях и постоянно прибывающих ученых, которые в поисках материала для своих научных работ лезли в такие неприятности, что спасать их приходилось ему лично. Все это разбавлялось приличным количеством шуток, вызывая на привычно спокойном лице улыбку. Расскажи он эти шутки ему сам, своим голосом - и Тигнари бы искренне рассмеялся от одной лишь его серьезной интонации. Однако чем дальше заходили мысли Сайно, тем больше в строках начинала сквозить накопленная месяцами тоска и все меньше встречались чужие имена. Письмо начинало приобретать более личный характер, и Тигнари бы соврал, если бы сказал, что от этого по его спине не бегут мурашки. Видеться им удавалось нечасто. Каждый был настолько привязан к своей работе, что не мог просто бросить все и сорваться на другой конец Сумеру, поэтому читая эти по-настоящему интимные, пропитанные откровениями страницы, Тигнари ощущал себя очень счастливым. Особенным. Любимым. Стоило подключить фантазию, и он почти что ощущал обветренные губы Сайно, шепчущие ему на ухо что-то свое, теплое и нежное, всегда облаченное в различные формы. Выпускники даршана Хараватат мастерски владели словом, и письма Махаматры были тому подтверждением. Тигнари не любил пустыню. Отчасти потому, что растительности там было мало, и вся она была какая-то тусклая, колючая, неживая. Было интересно изучать, каким образом она выживала в столь суровых условиях, но ни в какое сравнению с пышущим жизнью лесом, в котором он провел большую часть своей жизни, она не шла. Но основная причина, конечно же, заключалась в том, что Тигнари хорошо изучил особенности своего рода и на детском опыте знал, что пустыня для него - естественная пытка, удушье и мучение в одном флаконе. Конечно, с возрастом он окреп, и смог бы пройти по пустыне, спрятав уши капюшоном, а хвост - под широкой накидкой, взяв запас тонизирующих снадобий и воды. Но это упорство не дало бы ему ничего, кроме возможного обморока (и повезет, если не посреди песков) и горячечного бреда на следующие несколько дней. Поэтому ему оставалось лишь читать послания и, оказываясь недалеко от стены Самиэль, подолгу глядеть в песчано-облачное нечто, среди которого работал его возлюбленный. Сайно никогда не писал открыто о том, что скучает, зная, что его чувства взаимны и лишнее упоминание сделает их разлуку еще невыносимее. Он смотрел на мир глубже, и каждый раз умело облекал романтику пустыни в стихи или выдуманные на ходу сказки, в каждой детали которых ненавязчиво искал Тигнари. Он видел его красоту в редких оазисах и их неестественно полных жизни цветах, искал его мудрость и спокойствие в луне, а твердость и волю сравнивал с караванами, безустанно идущими к какой-то своей, далекой цели. Тигнари краснел и смущался, радуясь, что в этот момент его никто не видит, и не понимая, от чего его сердце колотится неровным ритмом - от внезапно рождающейся любви к пустыне или от такого безумно нежного, откровенного Сайно, которого знал только он. Рука сама тянулась к перу, обмакнутый в чернила кончик зависал в сантиметре от листа, так и не начав свое движение. Тигнари не знал, как выразить все, что чувствовал, на бумаге. Слова не складывались в предложения с такой же легкостью, как у Сайно, им не хватало той живости и красоты, которую хотелось подарить ответно. Дождь за окном прекратился. Сквозь густые кроны начали пробиваться лучи вышедшего из-за облаков солнца, зашумели птицы, и кристальные бабочки выпорхнули из своих укрытий в поисках свежей росы и нектара. Одна из них приземлилась прямо перед его носом, на самой вершине белоснежной бумаги, и нетерпеливо взмахнула крыльями, будто подталкивая его. Не сводя с нее взгляда, Тигнари обмакнул уже высохшее перо в чернила. Дорогой Сайно! Он постарается описать все, что видит и чувствует, и не забудет упомянуть о своей маленькой, внезапной помощнице, которая радостно перебирала усиками в предвкушении лакомства от лесного стража.