Когда речи исчерпаны

“Уважаемый наставник! Сердечно благодарю за оказанную честь и приглашение стать частью Академии. Я…” Тигнари морщится и хлопает себя по шее, почувствовав укус. Рука с пером вздрагивает, отчего на пергаменте тут же расплывается пара клякс. Несколько долгих секунд Тигнари гипнотизирует их взглядом, а затем комкает лист. Трёт глаза и с тяжёлым вздохом роняет голову на руки, борясь с сонливостью. Письму из Академии уже четыре дня и хотя наставник не торопит с ответом, Тигнари корит себя за задержку. Он на дух не переносит откладывать дела, но оказывается на пороге неприятного открытия: отказывать, пусть и со всей учтивостью, нравится ему ещё меньше. Каждое извинение, начиная банальным “Простите, наставник” и заканчивая высокими витиеватыми оборотами кажется до ужаса фальшивым и песком скрипит на зубах. Тигнари изводит несколько листов и ломает пару перьев, но ни на йоту не приближается к тому, что хочет сказать. Что за ирония: его приглашают присоединиться к, бесспорно, великим умам не только за исключительные познания в ботанике, но и за красноречие. И именно сейчас его словарный запас скуднее, чем у дендро слайма. Возможно ли, что дело в… Что-то меняется, и Тигнари, не меняя позы, подбирается. Первыми затихают сверчки: их беззаботная песня растворяется в тишине, но не смолкает полностью, давая понять, что они знают того, кто идёт. Шелест листвы и дуновение ветра сливаются в один поток: гость ступает уверенно, не останавливаясь и, тем не менее, двигаясь не так быстро и ловко, как при свете дня. Лес всё ещё не его стихия, и пока они притираются друг к другу, ищут общий язык. Своенравные лианы постепенно привыкают к крупинкам песка и непривычному жару, и только легко покачиваются, не пытаясь утянуть чужака в чащу и поглотить. От тёплого порыва ветра кожа покрывается мурашками, хвост — вибрирует и пушится, а уши встают торчком. Тигнари машинально прикусывает щеку, хоть его улыбку никому не видно. Пока никому. Он ставит чайник на огонь, бросает в заварник ароматные листья и, выждав пару мгновений, прикрывает глаза и легко откидывается назад. Чутьё, как всегда, не подводит. — Отвратительно длинные уши… — Отвратительно далеко слышат, — подхватывает Тигнари, наслаждаясь уже не иллюзорным, а вполне настоящим теплом. — Делаете успехи, генерал. — Всё ещё недостаточные, чтобы застать тебя врасплох, страж. Тигнари закатывает глаза и тут же охает, едва сдерживая стон, когда особо чувствительный участок лисьего ушка задевают клыки. — Или достаточно, м? — в голосе Сайно прорезается лёгкая хрипотца, и укус повторяется. Он зарывается носом в волосы на макушке, вдыхает жадно, и Тигнари теряется, как обычно чувствуя себя мотыльком, что притянулся на свет солнца. — Кое-кто тоже рад меня видеть, — Сайно отстраняется, продолжая, впрочем, мягко придерживать Тигнари за талию. Морок, наконец, спадает, и пеленой перед глазами оказывается пар из подозрительно быстро закипевшего (как и сам Тигнари) чайника. — Кстати, в Академии переполох. Сайно роняет эту новость небрежно, и Тигнари, разливая чай, смотрит вопросительно: голос не особо довольный, но губы не сжаты. Значит, дела не так плохи… но и не радужны, раз он всё же заговорил об этом. — Один из студентов решил, что если перепишет фрагмент исследовательской работы о регионе Ашаван, заменив его на Ардрави, этого никто не заметит. В целом, это было бы не так страшно, я бы всего лишь назначил ему трёхнедельную отработку в лаборатории, но он даже не счёл нужным проверить, в самом ли деле оживлённый лотос кальпалата можно использовать для создания настоя от бессонницы. — О, — Тигнари качает головой. — Он первокурсник из другой страны? — Заканчивает второй курс, а его семья вот уже пять поколений справляет Сабзерус, так что… И даже для первокурсника это не оправдание. Особенно, если он собирается вплотную заниматься наукой лечения. — Ты сообщил его руководителю? — К несчастью для нас обоих, я — его руководитель, — Сайно подбрасывает на ладони персик зайтун и с аппетитом вгрызается в него. — И как? В назидание отправил его изучать все книги по ботанике в библиотеке? — Мог бы, но практика всегда лучше теории, не находишь? Нет, я принял его работу и попросил подкрепить теорию. — Но ведь эти цветы… — Строго противоположны изначальному замыслу. Кажется, он успел сломать пару терминалов Акаши и истоптать личный палисадник наставника, но в целом… — Теперь понятно, откуда переполох, — Тигнари протягивает ему чашку с чаем. — Это непедагогично. — Как сказал один мудрец из твоего даршана: “Все грибы съедобны, правда некоторые — один раз”. Здесь почти то же самое. Если присоединишься к составу Академии, придётся быть жёстким. И держать ухо востро. Ох уж эти замечания про уши… — Кстати, об Академии… — Догадываюсь, что ты хочешь сказать, — тонко улыбается Сайно. — Поэтому “если”, а не “когда”. Но, знаешь, я удивлён. Твой отказ приняли поразительно спокойно, я ожидал бурю. — Она впереди. Я пока не ответил. Вот, — он выуживает из небольшой стопки бумаг письмо и протягивает Сайно. — Четыре дня. Тот быстро пробегается взглядом по тексту и хмыкает. — Академия нуждается, Академия будет признательна, Академия… приятно видеть, что наставник не изменяет себе. — Я понимаю, о чём он просит, пусть и не пишет об этом прямо. И от этого отказывать вдвойне больно. Я… — Ш-ш-ш, — Сайно мягко касается его губ и качает головой. — Что тебя тревожит? — Я был в Академии несколько месяцев назад. Дела привели в Сумеру и… конечно, я был рад прогуляться по знакомым коридорам, заглянуть в аудитории, снова ощутить тот беззаботный студенческий дух. И тем отчётливее осознаю всю ответственность, что придётся принять. Одно дело — вдохновлять юные умы, совсем другое — быть ответственным за них и то, с какими знаниями они выйдут в мир. Обучение в даршане Амурта — не то, что можно усвоить из книг, свитков и чужих рассказов. Взять базу — безусловно, но прочувствовать природу, породниться с ней… сделать это, не покидая стен, невероятно сложно. — Не сомневаюсь, что твой “Справочник леса Авидья” в даршане у многих настольная книга. В паре из них я даже видел на полях сердечки… — Этого недостаточно, — Тигнари пропускает мимо ушей всё, что после “Справочника”. — Для учёного. Простому путешественнику — да, вполне, но тому, кто хочет стать частью природы… Как, думаешь, появился этот справочник? Опыт и практика… и не всегда самые лёгкие. Он запинается, чувствуя, как сердце начинает стучать чаще, а кровь приливает к ушам. Сайно, видимо, трактует это по-своему, поджимая губы. Хорошо, Тигнари не хотелось бы, чтобы он связал тот раз и… — Ты говоришь важные вещи. Одно только это делает тебя прекрасным преподавателем, можешь не сомневаться. Но всё-таки я спрашивал немного о другом. Будь Академия и её методы основной заботой, ты бы ответил в тот же вечер без раздумий. Но здесь другое, не так ли. Он не спрашивает даже — утверждает, так, словно знает ответ и хочет, чтобы Тигнари сам озвучил его. Тот прижимает уши к голове и идёт к двери. Распахнув её, на несколько секунд закрывает глаза и запрокидывает голову, подставив лицо неожиданно прохладному ветру и дождю. Духота, от которой ещё пару часов назад ломило виски, испаряется без следа. Ночной лес пахнет совсем иначе, Тигнари чувствует яркий, плотный запах мокрой земли, древесины, влажных листьев. Слышит шелест каждого, даже самого маленького листочка и то, как, срываясь, капли впитываются в почву или катятся по ещё тёплым камням. Подаётся вперёд невольно, соединяясь с унисоном запахов и звуков… чтобы в ужасе отпрянуть назад и закашляться. Сайно уверенно обнимает его, прижимая к себе, и вручает чашку. — Лес, — шепчет Тигнари с болью, сделав пару глотков. — Он умирает. Благоговение ночи растворяется, словно мираж. Теперь ноздри щекочет сладковатый аромат гниения — ярче, чем несколько дней назад. Видно новые зоны Увядания появляются быстрее и ближе. К гниению примешивается едкий букет: Тигнари будто наяву видит размокшую, кишащую личинками кору, слежавшиеся прелые листья, измождённых и затхлых плесенников. — Я вижу это каждый день, отправляясь в дозор, и слышу от других. Реки пересыхают, в лучшем случае остаются ручейки. Озёра мельчают, рыба выбрасывается на берег. Даже слаймы, пусть они и не самые приятные создания на свете… даже от них остаётся лишь пустая, высохшая оболочка. Липкая плёнка покрывает всё — траву, воду, от неё никак не избавиться. И заражённые плесенники повсюду, а ведь раньше они были такой же частью природы, как и всё живое. Что-то происходит в Сумеру, и я боюсь, что лес Авидья — только начало. — И Академии нет до этого дела, — Сайно вновь не спрашивает. — Их больше волнует, чтобы студенты не выходили за установленные рамки и не нарушали правила, не изучали механические формы жизни. В чём-то я могу их понять, но не в полном равнодушии к природе. Это идёт вразрез со всеми основными принципами, хотя в последнее время всё меньше вижу прежнюю Академию. Тигнари замолкает и делает новый глоток. Смотрит вдаль, пытаясь разглядеть во мгле новые ростки, поражённые Увяданием, и броситься в бой. — Напиши об этом, — Сайно второй рукой обнимает его за пояс. — Пусть первым голосом леса будет твой. За ним потянутся другие. — Ты чересчур высокого мнения об Академии. Скорее уж тут подтянется правая рука наставника — Хаджех, например. Будет читать лекции о недостойном поведении и о том, как я позорю Академию в общем и свой даршан в частности. — Ты всегда можешь предложить ему свой особый травяной настой, выдав его за освежающий напиток, как делал во времена учёбы. И пока не начал возражать — да, я практически сразу понял, что это твоих рук дело. — Тогда почему же строгий и справедливый генерал махаматра не наложил на меня взыскание? — Хм… хороший вопрос, — Сайно чуть подаётся вперёд и трётся носом о основание лисьих ушей. — Возможно, генералу махаматра любопытно наблюдать за тобой. И, возможно, самую малость, генерал пристрастен. Его объятия становятся крепче, и дрожь, охватившая Тигнари, уже вызвана совсем не холодом. Это предвкушение. Томительное, тягучее, медленно распускающееся внутри, как тугая лиана. За него хочется ухватиться и держаться как можно дольше, проверяя себя на прочность. Это желание. Острое и яркое, как сумерская роза в момент расцвета. Хочется вдохнуть, заполнить лёгкие, потеряться, балансируя на грани и не отступая. Это… — Тигнари… — почти невесомые прикосновения к лицу и лёгкое удивление в голосе заставляют открыть глаза. Вокруг них — лёгкая зеленоватая пыльца, медленно поднимающаяся вверх, и некрупные зелёные бутоны. — Пойдём в дом, — Тигнари чувствует, как ушам становится горячо, а нос чешется так сильно, что он не сдерживается и чихает несколько раз. — Ты замёрз. — Это другое, — он очень надеется, что никого в Гандхарве — и особенно Коллеи — не разберёт бессонница, и к нему не явятся с тревожными расспросами. — Другое… — задумчиво тянет Сайно, когда за ними закрывается дверь. — Пожалуй, я догадываюсь, о чём ты. Тигнари готов поклясться, что слышит потрескивание и видит крошечные всполохи молний между пальцами, и едва успевает поставить чашку на край стола, прежде, чем присоединиться к стихии. С терпением у Сайно обычно не очень. Тигнари прекрасно помнит это ещё по Академии — то, как долго с лопаток сходили ссадины, и как он сам отказывался заживлять их быстрее, любуясь в отражении. Как заматывался иногда в платок по самый нос, всем говоря, что работает с растениями и опасной пыльцой, на деле же пряча следы от засосов и укусов. Как, порой, невероятно быстро приходила в негодность одежда; конечно, всему виной были колючие шипы, острые лозы и хлёсткие ветки в чаще, а ещё склоны, с которых можно было легко скатиться, да и с вещами, на которые попали особо цепкие споры, нужно было проститься. Тигнари думает, что ему невероятно повезло с даршаном; в других его неосторожность наверняка была бы… удивительна. И сегодня явно не как всегда. Сайно нетороплив, и Тигнари он невольно кажется большой пустынной бабочкой, что порхает рядом, изучает, присматривается… Бабочка, ну надо же. Вздумай кто другой выдать подобное сравнение, пусть и мысленно, от него бы не осталось и мокрого места. — Ты не только далеко слышишь, но и думаешь так громко, что даже Порт-Ормос, наверное, уже в курсе. В голосе Сайно мелькает и растворяется, будто мираж, нотка ревности, но Тигнари успевает ухватиться за неё. Он сам не слишком любит подобные игры, предпочитая честность и открытость в любой ситуации… но сегодня всё слишком необычно. — И о чём же он в курсе? — он чуть наклоняет голову набок и смотрит лукаво, показывая, что принимает правила. — Генерал? Глаза Сайно вспыхивают лиловым, верхняя губа чуть вздёргивается, обнажая клыки. Он берёт Тигнари за подбородок, трётся носом о висок, тянет за золотое колечко в ухе, вырывая полустон-полувсхлип. На вопрос не отвечает, конечно, но Тигнари и не рассчитывает, откидывая голову и наслаждаясь покалыванием, что расцветает в макушке и неспешно струится по всему телу. Руки у Сайно подрагивают — видит Архонт, ему хочется сорваться. Пальцы путаются с простой завязкой пояса, и Тигнари хочет помочь, но останавливается, чувствуя горячую ладонь на груди. Сайно любит делать всё сам и в такие моменты Тигнари кажется, что он участвует в ритуале. Едва покачивается в такт одной ему слышной музыки, смотрит из-под полуприкрытых век на таинство, лениво шевелит кончиком хвоста. Слой за слоем одежда падает на пол с тихим шорохом, и то, как она скользит по разгорячённому телу кажется — совсем капельку — болезненным, а терпеть становится почти невыносимо. — Ты похож на цветок, знаешь? Только не… — На лотосы, которые так любишь. Сдержанный, закрытый, не подпускающий никого близко. Как бы пристально и долго ни смотрели на тебя, увидят только плотно сжатые лепестки, если не захочешь показать больше. Но если захочешь… — Ещё одно слово — и я насыплю тебе в штаны измельчённый фрукт харра, — выпаливает Тигнари на одном дыхании. Сайно обожает такие сравнения, а сам он до сих пор к ним не привык. Какой из него лотос, в самом деле… Предупреждение срабатывает, а, возможно, у самого Сайно заканчивается терпение. Он подхватывает Тигнари под бёдра, вжимается крепко и, наконец, целует — первый поцелуй с их последней встречи. Неторопливости больше нет: он жадно сминает губы и толкается языком, проезжается кончиком по кромке зубов и повторяет снова. Тигнари позволяет, выжидая, когда тот расслабится и он сам сможет перехватить инициативу, но… Сайно не собирается отступать: сжимает основание хвоста и легко тянет за сосок. Тигнари распахивает глаза, сдерживаясь — нет, он не позволит так легко… и во второй раз стонет совсем непохоже на себя, высоко и изломано. Кожей чувствует чужую усмешку и бьёт пяткой по пояснице, привлекая внимание. — Так и будешь обтирать мной стены? Мы не в Академии, тут до кровати рукой подать. И разденься уже, наконец, а то на твоём драгоценном лотосе живого места не останется. Слова попадают в цель: хватка становится крепче, и Тигнари не успевает и глазом моргнуть, как уже лежит на спине, а Сайно нависает над ним, по-прежнему неприлично одетый. Отблески свечей причудливо переливаются на нагруднике и застёжках, и Тигнари тянется к ним, зачарованный. — Я сам, — говорит он, когда Сайно неохотно отстраняется, чтобы выполнить просьбу. Теперь черёд генерала замереть… и подчиниться. На самом деле, Тигнари нравится чувствовать его во время близости. Металл практически всегда остаётся прохладным — возможно, особые технологии, и от контраста ощущения стократ острее. Первым, словно отзеркаливая, становится ремень. Тигнари обводит драгоценный камень посередине, чувствуя слабое тепло и поддаётся совершенно дикому желанию лизнуть его. Вкуса не остаётся никакого, зато шумный выдох над головой и разом напрягшиеся мышцы живота как нельзя лучше показывают, что всё правильно. Открывшаяся полоска кожи едва ли бледнее, и Тигнари ведёт по ней кончиком языка, трётся носом о ткань штанов, обхватывает выступающий бугор губами. Все органы чувств обостряются донельзя: он слышит бешеное биение чужого сердца и вдыхает ни с чем не сравнимый аромат возбуждения. В паху сладко пульсирует, Тигнари стоит больших усилий держаться за Сайно, не отвлекаясь, а хвост пушится и хлещет по бёдрам, ногам — везде, где может дотянуться. Смотрит вверх — и практически тонет. В янтарных глазах Сайно плещется огонь, а сила электро окутывает, словно аура. Над верхней губой выступает испарина, под кожей красиво очерчиваются вены. — Я передумал, — Тигнари легко откидывается на постель. Одну ногу сгибает в колене, а пальцами другой то пробегается по открывшемуся низу живота, то легко надавливает стопой на пах. — Оставь украшения. Только их. Сайно перехватывает его лодыжку — по всей ноге проходит слабый разряд, заставляющий выгнуться, — трётся о неё щекой и отвечает таким же дразнящим полупоцелуем-полуприкосновением языка. Тигнари всхлипывает и сжимает себя — запрещённый приём, слабое место, едва не срываясь от коварной усмешки уголком губ. — Ты затеял опасную игру, лесной страж. Я могу играть в неё до бесконечности, но насколько хватит тебя? — Сайно перехватывает и вторую ногу, скользит вверх, до коленей, разводит их, смотря жадно и голодно. Тигнари хочет сказать — играй, посмотрим, кто из нас продержится дольше. Тигнари хочет бросить вызов и уже уверен в следующем шаге. Сайно, конечно, опережает. Перчатки, шлем и штаны оказываются на полу быстрее, чем Тигнари успевает сосчитать до трёх, и горячее тело, наконец, накрывает его собственное. Больше никаких преград, кожа к коже, элемент к элементу — в воздухе вновь появляется пара некрупных зелёных бутонов. Баночка с маслом как обычно у изголовья, и Тигнари спешит увлечь Сайно в поцелуй прежде, чем тот сподобится выдать ещё какую-нибудь остроту про полезную привычку. Тот усмехается, складывая два и два, и вместо этого начинает гладить чувствительное основание хвоста, словно всерьёз намеревается заняться им, а не… — В следующий раз свяжу тебе руки, — Тигнари не узнаёт собственный голос: низкий, хриплый, с ноткой сумасшествия. — Клянусь, и малая владычица Кусанали мне свидетель… — Малая, — с нажимом повторяет Сайно, давя сразу двумя пальцами на вход. — Не травмируй её, иначе застрянем в каком-нибудь вечном дне… слышал, она это умеет. Я недавно конфисковал у одного студента сборник анекдотов из Порт-Ормоса, будет, чем развлечь… Видимо, во взгляде Тигнари читается неподдельная угроза на этот раз. Сайно замолкает, обводит языком губы и мягко толкается внутрь. Воздержание даёт о себе знать: Тигнари вдыхает глубоко, обнимает, царапает спину и плечи хаотично. Он, разумеется, помнит, каково это, но после перерыва всё равно ощущения острые и яркие, и Сайно успокаивающе целует в висок. Тигнари вспоминает быстро: расслабляется и сам на пробу подаётся бёдрами вверх, разрешая и прося большего, и Сайно, разумеется, слышит. Толкается навстречу плавно, подхватывает под бедро, раскрывая больше, обводит пальцем края входа. — Сайно… — Тигнари не знает и не понимает, о чём просит, имя срывается с губ само собой. Ещё? Больше? Сайно слышит. Ритм меняется, а срывающихся лиловых искр, покалывающих кожу, становится всё больше, равно, как и бутонов. Интересно, мелькает озорная мысль, что будет, когда… “Когда” — они оба чувствуют — уже совсем скоро. — Я… — Тигнари пытается собрать мысли воедино, сказать что-то важное. — Хочу чувствовать тебя ещё. После. Я давно не… — К твоим услугам, — Сайно целует его под подбородком и прикусывает кожу, оставляя слабый — пока ещё — след. — Мой господин лесной страж. Тигнари издаёт смущённый звук, зарываясь в длинные светлые пряди и кусая за ухо в ответ. Улыбается и повторяет, а затем ещё — не всё же ему одному иметь чувствительные уши. — Я сейчас… — Сайно приподнимается на локтях, не пытаясь отстраниться дальше. Ему важно держать взгляд в моменте, Тигнари разделяет это целиком и полностью. Задерживает дыхание, любуясь и запечатлевая в памяти, как янтарная радужка окрашивается лиловым, тянется к себе. — Нет, — короткий рык — и их пальцы переплетаются. — Тигнари… Реакция элементов столь яркая, что на мгновение Тигнари уверен, будто солнце встало раньше срока и почему-то на юге. Молнии пронзают бутоны, что разлетаются с негромким хлопком, рассыпая невесомую изумрудную пыль, и они вдвоём рассыпаются с ними, а на стене на миг появляется звериная тень. Сайно выходит лениво, и от ощущения стекающего по бёдрам семени Тигнари покраснел бы повторно, если бы мог. Впрочем, в груди что-то сладко замирает, когда чужой палец рисует на животе причудливый узор его же собственным семенем, а затем облизывает. Их обоих накрывает уютная тишина — ненадолго, конечно. Вряд ли у Сайно уйдёт больше пары минут на отдышаться, после чего он наверняка выдаст какую-нибудь шутку, за которую захочется поцеловать или убить. Потом — обязательно. А сейчас, когда речи исчерпаны, Тигнари крепко сжимает его руку.