Окольными путями

      — Так, и какого хрена я здесь?       Коринфянин недовольно тянет; Страсть же не скрывает удовольствия и смачно кусает спелый гранат.       — Твоего, котик.       — Ширинку застегни, тут дети, — кивает на Страдание рядом. Лицо последней искажается, но Кошмар плевать хотел. — Ближе к делу.       Руки в карманах, поза — расслабленная, но все его движения тщательно продуманы. В своем светлом костюме под яркими лампами красной комнаты он почти похож на сына-мать-его-божьего.       — Такие деловые, — сиблинг Сна мурлычет, — что за спешка?       — «Побег из Шоушенка», все то же.       — И как?       — Захватывающе, но иногда выматывает.       — Ох, Сон, — Страсть отмахивается, кривит моську, — с ним вечно так. Ты ждешь чего-то «вау!», но потом хочется прострелить себе башку. Сперва все удивлялись, думали, у него, может, ну, переходной возраст на пару-тройку эпох, а потом забили, — пожимает плечами, — как говорится, в семье не без урода.       Бровь собеседника дернулась, и он кивает на Страдание:       — Ну да, вы все там писаные красавцы, — не намек, а откровенное оскорбление. Та уже не сдерживает слезы и убегает прочь. Радуйся, детка, перепало дважды.       Для Страсти это еще одно развлечение. Выдержкой сестра никогда не отличалась, а вот кто-то, кажется, все же уязвлен.       — Так-так, защищаешь своего хозяина, — он тянет алые губы в улыбке, — хороший песик, цепной.       — Был. Теперь — удравший из будки.       — И по-прежнему, в ошейнике.       — Но без поводка, — парирует Кошмар. — Ты пригласил меня языком чесать?       — М-м-м, тебя я б почесал, и не только им. С тобой хоть интересно. А он — предсказуемый и скучный. Немногословный он, наш брат. И почему только?       Вопрос риторический, но:       — Потому что во сне не говорят, Страсть. В нем спят, — Коринфянин подмигивает. Затем продолжает серьезнее, неспешно доставая портсигар и сигарету:       — Во сне мечтают, желают, жаждут и не заботятся о последствиях, не заботятся о словах, не придумывают их и… не произносят. Физически — нет. Они как-то сами исполняются, превращаются, воплощаются в жизнь. Переносятся из разума на сумрачное полотно грез, что лишь косвенно подвластно спящему, и облекаются в ту реальность. К тому же, слова, порой, лишены всякого смысла, а наш Сон «за» смысл. Вот и говорит только то, что считает нужным и тогда, когда считает уместным. Странно, что я тебе это рассказываю, я думал, ты просек эти нюансы.       — Всегда приятно «просечь» получше.       Страсть наблюдает за ним заинтригованно. И когда Коринфянин лезет в карман за огнем, сиблинг щелкает пальцами, опережая зажигалку. Кошмар кивком благодарит и прислоняется спиной к красной гладкой стене, затягивается, с удовольствием. Выдыхает дым чертовски распутно, почти греховно. Привыкший, что восхищаются только им, алоустый невольно признает, что теряет главенство — от этого Кошмара у самого почти встал. Что потом? Зауважать душного угрюмого братца?       Страсть, не отрывая взгляда, еще раз кусает рубиновый плод, сок стекает по губам и пальцам, оставляя вязкие следы. Затем элегантно вытягивается, по-кошачьи, и соскальзывает с красного ложа. Черный хвост игриво подергивается, пока искушение подходит ближе, едва касается длинными, острыми ноготками бежевого пиджака.       Коринфянин смотрит сверху вниз (унижение), чуть вздернув подбородок (доминирование).       — Итак, последний раз. Зачем я здесь? У меня мало времени и совсем не охота тратить его на тебя.       — Огрызаешься, как грубо… Люблю дерзких.       — Люблю сдержанных, — Кошмар щелкает языком и выдыхает дым тому прямо в лицо. — Ты вряд ли подходишь.       Ухмыляется. Ловит ухмылку в ответ. Похоже на вызов?       Бескомпромиссно.       Сиблинг проводит липким пальцем по губам Коринфянина, оставляя на них следы сока, затем запускает такую же липкую ладонь ему под пиджак, другую — кладет на пах и сдавливает, ждет реакции.       Но ее не следует. Тот словно не замечает ласк — с полным безразличием стоит так же, привалившись к стене. Точь-в-точь сутенер перед шлюхой.       — Ты мне нужен.       — Вот как?       — Не бойся, котик, это не признание в любви.       — А ты умеешь любить? — скалится Коринфянин.       — Хам! — его кусают в шею — а он затягивается, снова.       Страсть хмурит брови. Его чары не действуют, или действуют, но не так, как всегда, хотя бы потому, что Кошмар — не человек.       — Возможно. Но какая разница, если твой хозяин… не любит тебя?       Алая губка виновато поджимается, и на Кошмар смотрят жалостливо так, сочувствующе. Тот хмурится. Стекла очков блеснули, и это откровенно подстегивает продолжить:       — Он всегда так поступает, милый. Наигравшись — бросает.       Страсть приподнимается на носочках, прижимается к нему впритык, тянется к его уху.       — Забывает, — бархатный шепот, — усыпляет, — тягучий, вязкий поцелуй.       Коринфянин наклоняет голову, подставляет шею, будто подачку дает, разрешает себя целовать. И все же рукой обхватывает Страсть за талию, ведет пальцами вдоль позвонков, пока языком, с ленцой, переносит почти истлевшую сигарету с одного уголка рта к другому. Прикусив побуревший фильтр, со скукой наконец выдает:       — Хочешь втянуть меня в свою чертовщину, и уже придумал ему сети, но хочешь, чтоб капкан поставил я, ведь самому ручки марать как-то чересчур хитро.       — Ну да, — невинно, — так я, кажется, и сказал.       — Паучья ты бестия, — ирония. — А я ожидал, меня позвали для проблем посерьезней, чем подгадить ближнему. Но, как там: я все жду, а ты все тянешь — «бабочка» лишь первый день. И кто из вас двоих еще посредственный?       Страсть пропускает насмешку, с разливающимся удовольствием замечая, как его медленные ласки внизу приносят плоды, ведь Коринфянин постепенно крепнет.       — Он выглядит таким девственником, — воркует сиблинг, облизывая губы, сперва свои, затем его, — бьюсь об заклад, думаю, я буду первый, кто поставит Сон раком.       Тоже мне, гений мысли, смеется Кошмар, ты проспорил, детка, но это уже совсем другая история. От этого уголки его губ невольно тянутся вверх; Страсть принимает это за согласие.       Сосущий гранатовый засос, один, второй. Сиблинг провоцирует, покрывая его шею следами, в том числе сока и помады, урчит, заползая ноготками под кофту:       — Мы с тобой похожи, дорогой.       — Не сказал бы.       — Ничего не вяжет больше, чем общая проблема. Наши помыслы так же порочны, и сами мы так же грязны. Грехи наши фатальны, Кошмар, в любом случае терять нам нечего…       Его пальцы теперь водят по кошмарно выпирающему возбуждению. Брюки лишние, полагает Страсть и расстегивает на нем штаны.       — Во мне столько осколков, в тебе — столько амбиций. Обоих нас сдерживают, а за неповиновение, несмирение — жестоко карают. Незаслуженно. Позорно. Унизительно.       Жаркий выдох. След языка. Метка засоса. Пальцы уже на пылающей плоти, сжимают мошонку.       — Почему бы его не остановить? Почему бы тебе не стать таким же богом? Ты был бы великолепен, ведь ты этого заслуживаешь…       Бархатистость кожи внизу — хриплый стон сверху. Страсть ликует про себя, и забирает лавры обратно.       Медленно облизывая губу Коринфянина, он вожделенно на нее выдыхает шепотом-обещанием:       — Он… больше… не будет… нами повелевать.       — Что от меня требуется? — слышит наконец.       После чего его отпихивают от себя, толкают на красное ложе и нависают с хищническим лихим оскалом.       Коринфянин неспешно одевается, затягивает ремень.       — Ты там что-то про богов говорил?       Страсть кивает. Обнаженный, он сыто лежит, согнув одну ногу в колене и держа ее бесстыже отведенной, и наблюдает из-под ресниц, излучая томную уверенность. О да, с Кошмаром он быстро загонит Сон обратно в клетку.       — Так вот, знаешь, я пока лучше останусь, ну… — Коринфянин щурится, быстро прикидывает, — ну, всего лишь королем, здесь, на земле. Да и боги не такие уж бессмертные, меня это как-то не прельщает. Чао.       Он ухмыляется. И надевает очки (но прежде — наслаждается видом откровенно охреневшего сиблинга), и исчезает быстро (но попрощавшись). Спасибо за ценные сведения, великий, епта, стратег, смеется он, спасибо за жаркий секс, спасибо за очередные фантазии о нашем «скучном» друге. И да, с моим богом у меня свои счеты.