И пришёл Игнат

      День рождения Полины Осиповой был в середине лета, аккурат на Петра и Павла. Отметить она хотела скромненько — на даче с мамой, Елизаветой Сергеевной. Домик у них был маленький и прехорошенький участок, утопающий в кустах сирени и цветах. Радовали глаз крупные шапки пионов, высоченных мальв и больших ромашек. На пеньках горшочки с маргаритками и непременные подвесные кашпо с петуньей. И главная гордость Полины — крупные темно-розовые лилии в палисаднике. Сам домик будто кукольный, с крошечным крылечком и флюгером-аистом на крыше.       Елизавета Сергеевна с Полиной не жалели денег на своё маленькое цветочное царство. Никакие курорты с морями и пляжами их не прельщали. Приезжая на дачу, они меняли городские костюмы на цветастые сарафаны и косынки, упоëнно ковырялись в грядках или целыми днями пропадали в лесу. Грибов почти никогда не находили, но возвращались с охапками сухоцветов, вейника, с ветками рябин, которые хитроумно обрабатывали, чтобы икебаны держались всю зиму. Соседи над ними посмеивались, считая блаженными дурочками, но в целом относились неплохо.       Полине исполнялось тридцать пять, и десять из них она была замужем за писателем Геной Осиповым. Все десять лет Гена провалялся на диване, сочиняя свой шедевр, а Полина вкалывала за двоих, мыла, убирала, готовила и терпела многочисленных Гениных богемных друзей, что могли заявиться в двенадцать ночи и устроить сабантуй. В силу мягкого характера Полина ни друзей не могла выгнать, ни мужа на работу. Его в своё время привела двоюродная тётка Люсьена, с наказом завязывать дурить и жениться. Выдать племянницу замуж было у тётки навязчивой идеей, и мнением самой Полины она не особо интересовалась. Слабохарактерная Поля и её такая же робкая мама противостоять громогласной Люсьене не смогли, и вскоре состоялась свадьба.       Через десять лет великий писатель Гена Осипов благополучно помер, подавившись блином, так и не закончив свой роман, и Полина вернулась к маме, в тихую и уютную квартиру. Тогда за неё взялись все родственники и знакомые. Оставить милую и ласковую Поленьку без мужа было преступлением. Детишки опять же нужны… На день рождения грозилась вновь заявиться тётка Люсьена, возможно, с очередным женихом, и Полина с мамой попросту сбежали на дачу.       Шашлык они никогда не жарили, потому что боялись разжигать мангал, но запекли курочку и наготовили закусок. Было куплено белое вино, и ещё оставалось полбутылки крепкой, но очень вкусной клюковки. Сварили компотик и немного поспорили, какой канал лучше включить для фона. Им вдвоём никогда не было скучно. Перескакивали с темы на тему, смеялись или вздыхали, периодически отвлекаясь на любимые моменты из комедии по телику.       — Закат, Поля, закат! — вскрикнула вдруг Елизавета Сергеевна, и они заторопились.       Это было вроде вечернего обряда. Солнце садилось за лес, и на это хорошо было смотреть с крылечка. Закаты в деревне всегда были невероятно красочными, и Полина млела. Небо, наполовину алое, с росчерками перистых облаков, казалось фрагментом из фантастического фильма. Полину в этот миг всегда охватывало чувство невероятного умиротворения.       И тогда пришёл Игнат.       Ему было уже хорошо за сорок. Маленький, пухлый, с мокрыми губами и глазами, как две сливы. Жил он напротив, чуть наискось, в таком же маленьком домишке. Когда-то и Игнат был городским, женатым, важным, но в целом — неглупый, эрудированный мужик. Любил блеснуть знаниями, когда спрашивали и когда не спрашивали. Развёлся Игнат по принципу: жена была дурна собой и не умела готовить. На деле Лида была симпатичной особой и неплохой хозяйкой, но Игнату лучше было знать. Он замутил собственный бизнес, и круче него были только яйца, запечённые в песках Сахары. Игнат купил подержанный форд и приезжал барином. Гулял по деревне, крутя на пальце ключи от тачки, и рассказывал всем и каждому, как у него всё зашибись. В планах был трёхэтажный особняк, остров где-то там, где кокосы покрупнее, яхта и самолёт.       Через два года Игнат просрал и бизнес, и квартиру, и подержанный форд. Участок в Вешенках остался. Изба крошечная, как и у Елизаветы с Полиной, но, в отличие от их пряничного домика, облезлая, с прохудившейся крышей и кирпичной пирамидой вместо давно провалившихся ступенек. Чинить ему было некогда. Игнат устроился водилой на птицефабрику, свободное время посвещал горячительным напиткам и рассказам соседям о былом, отчего деревенские, раньше запиравшиеся лишь на ночь, теперь стали закрываться и днём.       — А вот и я! — сказал Игнат, широко улыбаясь, и женщины замерли. — С днём рождения, Полиночка!       И вручил букет её собственных лилий, только что сорванных в палисаднике. Полина в ужасе охнула. Но кроме букета был ещё и подарок. Игнат многозначительно — мол, мы с понятием — поднял бровь и вытащил из пакета фарфоровый кувшинчик советских времен.       — Сейчас это ценится, не вздумай продать, а то накажу, — весело сказал он, держа кувшин как величайшую земную ценность. — За стол приглашать меня не надо. Я не гордый — сяду сам.       Засмеявшись собственной шутке, Игнат, не спрашиваясь, взял стул и уселся. Полине ничего не осталось, как достать ему тарелку. Игнат тем временем соорудил себе бутерброд и налил наливку в рюмочки.       — За тебя, красавица, — провозгласил он тост и лихо выпил. — Ой, ну и дрянь вы пьёте!       Так же лихо целиком засунул в пасть бутерброд и принялся накладывать салат.       Полина поморщилась. От Игната плохо пахло. Баня у него сгорела, соседи к себе пускать не любили, и мылся он редко, а стирал ещё реже. В гостях у Полины с мамой Игнат уже бывал. Пару раз пьяным — просил денег, и один раз трезвым. Тогда он пришёл с деловым предложением покрасить наличники. Отказа не принял, взял задаток и через два месяца, когда про него уже благополучно забыли, неожиданно пришёл с краской. Мотало тогда Игната порядочно, и что он натворил с окном было лучше не вспоминать. По счастью, банку с краской он забыл, и оставшиеся наличники Полина покрасила сама.       Выпив первую рюмку, Игнат тут же налил себе ещё и закурил.       — Не курите, пожалуйста, — робко попросила Елизавета Сергеевна. — В доме не нужно.       — Всё нормально, — успокоил её Игнат и повернулся к Полине.       Именница нравилась ему. Тоже невысокая, хрупкая и беленькая, Игнат уже давно решил, что она ему подходит. А вот салат не впечатлил. Уже не спрашивая, он переложил в свою тарелку всю оставшуюся курицу и налил по третьей. Стало весело, только скачущая в телевизоре певичка раздражала.       — Чего вы ерунду глядите, — поморщился он, беря пульт сальной от куриной ножки рукой.       Погонял каналы и, найдя шансон, оживился.       — Нам не очень нравится шанс… — начала Елизавета Сергеевна.       — Всё нормально, — сказал Игнат, делая громче. — Давай, Полиночка. Между третьей и второй…       С утра он уже принял на грудь, и теперь организму много не нужно было — Игнат мгновенно опьянел и повеселел. На экране небритый мужик хрипло пел про девчонку, что не дождалась пацана, и Игнат в голос подпевал. Полина и её мама сидели молча, поглядывая друг на друга. Наливка, по счастью, почти закончилась, и Полина ждала, когда гость уже уйдёт. Игнат и в самом деле встал, но предупреждающе поднял палец:       — Сейчас вернусь.       На крылечке он помочился прямо с лестницы, попав струёй на пенёк с цветочным горшком, а на обратном пути в сенях вдруг встал как вкопанный. На полке между баночками с консервами стояла бутылка коньяка. Глаза его тут же жадно загорелись, и слюна с отвисшей губы капнула на грудь. Обняв бутылку словно ребёнка, Игнат вернулся в дом и обнаружил, что Полина с мамой торопливо убирают тарелки.       — Та-а-ак… А кто разрешал заканчивать праздник? — притворно строго спросил он. — Праздник продолжается. Смотрите, что нашёл! Такую красоту прятать вздумали? А если накажу?       — Это мы Вите покупали, — испуганно залепетала Елизавета Сергеевна. — Он нам огород вскапывал, но брать не стал. Конфеты только взял.       — И это правильно, — улыбнулся Игнат. — Пусть Витька ест конфеты, раз идиот, а мы будем пить коньяк. Девчонки! Тащите рюмки.       — Мы не хотим, — насупилась Полина. — Мы не пьëм коньяк и не любим такую музыку.       Игнат изумился до предела:       — Как можно не любить шансон? Это же совершенно без понятия надо быть. Глупым барышням со мною спорить не советую. Я на концерте Димы Хрясова был… Люди плакали! Слезами плакали! Не-не-не, — покачал Игнат головой, открывая бутылку. — Я обязательно научу тебя любить настоящий шансон. Тобой давно пора заняться.       Рюмок он не нашёл и хватанул из горла. Вилки хозяйки тоже уже успели убрать, и Игнат выловил кусочек мяса из салата руками.       — В песне смысл должен быть. Это отражение души… Сути каждого из нас. Жизнь, а не просто три аккорда. Видел я этих малолеток-дрыгалок на сцене. А чтобы от сердца… Чтобы разрывало и плакать хотелось… — И, схватив Полину за запястье, вдруг сунул её руку себе под свитер, прижав к груди. — Ты чувствуешь?       Полина чувствовала влажные волосы на груди, потную кожу и заметно передёрнулась от отвращения. Ей был противен этот дурно пахнущий слюнявый тип, что так по-хамски пролез в дом, командовал и испортил такой прекрасный вечер.       — Не чувствую, извините, — сказала она, с трудом выдирая руку. — Мы устали и хотим лечь.       — Да-да, поздно уже, — подхватила Елизавета Сергеевна. — Игнат, я провожу вас до калитки.       — Всё нормально, — пьяно ухмыльнулся Игнат. — Вы, Елизавета Сергеевна, идите отдыхать, а мы с Полиночкой посидим.       И, обняв Полину, увлёк её к столу. Усадил, не снимая руки с плеча, налил коньяка и поднёс к губам. Полина выворачивала голову, Игнат придерживал и пытался влить коричневую жидкость в рот.       — Это же лекарство, девочка моя, — пьяно тянул он. — От хандры, от забот, от давления. Витьке подарить хотели… Ха! Витька — козлина тот ещё. Обои он клеил? Ну ясен пень… У него же руки из заднего места растут. Нет, всё сделаем, как надо. Завтра же на строительный рынок поедем и новые купим. И забора сзади у вас нет…       — Нам не нравится забор. Мы любим на лес смотреть.       — Я лучше знаю, — перебил Игнат. — Я мужчина. Не спорь.       — Слышь, мужчина? — раздалось за их спинами. — Лапы от Полины убери!       В дверях стоял Виктор. Полина выдохнула и посмотрела на него, как обессиленная Лилу на Корбена Далласа.       — Витька! — обрадовался Игнат. — Садись. Так, Полиночка, ну-ка, быстро тарелочки, вилочки… Давай, моя девочка, подсуетись. Вить, садись, чего встал? Полиночка, колбаски нам порежь и чего там ещё, — и по-хозяйски хлопнул её по заду.       — Вставай, скотина пьяная, — рявкнул Виктор. — Развалился как свинья. Дома колбасу будешь жрать.       — Всё нормально…       — Тебе всегда всё нормально, попугай хренов! — обозлился Виктор. — Елизавета Сергеевна, отдайте ему эту бутылку, он туда всё равно слюней напускал. Пусть чешет.       Игнат пьяно-упрямо мотал головой и пальцем грозил. Ему было хорошо в этой светлой комнате рядом с белокурой, нежной Полиной и вкусной закуской, и возвращаться в свою конуру не хотелось. Виктор разговаривать больше не стал, а просто подошёл и вздëрнул Игната на ноги. Высокий и сильный, он, казалось, и не напрягся даже, вытаскивая расплывшуюся тушу из-за стола.       — Без рук! — заорал Игнат. — Я к своей бабе пришёл, а ты кто?       Виктор уже рот открыл, чтобы в рифму ответить, но на женщин покосился и передумал. Полина жалась к матери, пока Виктор вытаскивал упирающегося Игната на улицу, и смотрела со смесью ужаса и восторга. Виктор выглядел как ангел небесный, избавлющий их от пьяного беса. В сенях сосед уже не сдержался и душевно, как умеют только деревенские, полил матюками. Спустил с лестницы и заглянул снова:       — Вы сами-то как?       — Витенька, спасибо! — прижала Елизавета Сергеевна руки к сердцу. — Мы совершенно растерялись. И сидит, и командует. Такая наглость… Он и раньше лез… но чтобы так!       — Я с ним утром потолкую. Больше не сунется. Ого! Полина, вы тоже шансон любите?       Полина колебалась лишь секунду:       — Да, очень. Это ведь отражение души. Сути каждого из нас. Чтобы разрывало и плакать хотелось… Жизнь, а не просто три аккорда. А эти малолетки на сцене, как их…       — Шмыгалки, — подсказала Елизавета. — Нет, дрыгалки. — И, глядя на сияющую дочь, предложила: — Витя, может, чаю?