Журавли

Коле говорили, что погибшие солдаты превращаются в журавлей. Умирая за родину или семью, они вспоминают всю свою скоротечную жизнь, смотрят в небо неподвижными глазами и больше никогда не чувствуют боли. Теперь они могут летать, проноситься над родной деревней, окликая плачущую мать или любимую, говоря, что всё в порядке по-своему, по-птичьи. Без свинцовых кандалов войны и душащей лёгкие гари так легко и спокойно. Теперь всё в порядке. Кто-то сказал ему это очень давно… Ивушкин уже и не помнил лица и голоса говорящего, но ему так хотелось верить в эту легенду, что она осталась с ним навсегда. Да. По серому осеннему небу летела стая белых птиц. Их не смущал ни холодный ветер, от которого у самого мужчины немело лицо, ни моросящий мелкой крапинкой дождь. Журавли пролетели и он наконец решился опустить глаза вниз. Туда, где пальцы холодила неаккуратная груда камней. Не груда, всего-то маленькая кучка — поправил себя Коля. Ведь могила этого человека не заслуживала быть больше, если вообще заслужила быть. Если их солдаты становятся птицами после гибели, то в кого превращаются немцы? Есть ли им с кем прощаться? Или эти фрицы с холодными душами, и отдающими льдом глазами были и будут жестокими монстрами, умеющими лишь уничтожать? Клаус был таким. Он разбил Ивушкину экипаж, прострелил ногу и обрёк на года пыток в концлагерях. И каждый раз, когда Коля думал, что с очередным побегом он тоже сможет взлететь, беспощадный случай уберегал его от дула пистолета и холщовой петли, сквозь года и боль вёл к встрече с тем, кто положил начало разрухи, чтобы только он смог всё закончить. Но больше умирать Николаю не хотелось. Руки в кожаных чёрных перчатках заботливо достали его с того света, грязного и хромого, чтобы он вспомнил зачем здесь. Пережил по новой боль утраты, что теплилась в нём много лет и получил новую, с которой не мог смириться до сих пор. Он противостоял, кидал резкие словечки в адрес врага — их Аня с трудом переводила, а немец всё ухмылялся в ответ, радовался, видно, своим крысиным планам. Не бил и не кричал, брызгая слюной как большинство надзирателей «до» за своё уязвлённое самолюбие, только пуще наклонялся ловя каждый взгляд. Фриц смотрел прямо в него, и был первым, кто видел что-то дальше острого языка. Быть может эти чувства родились из контраста. Из того насколько Клаус был не похож на своих сородичей, из того, с какой честью и уважением глядел на Ивушкина под дулом оружия. И приказывал убить. Этот приказ Ивушкин бы выполнил с большим удовольствием, с чистым разрешением от родины, товарищей и даже самого смертника, но опуская автомат, ему казалась вся их схватка жестокой игрой. Он не хотел проиграть, но и выиграть бесповоротно тоже не хватало сил. Ох… Этот проклятый случай, или судьба, вечно принимала свои решения. Да с липкой немецкой кровью на левой руке Коля смотрел как его противник валится с моста, унося за собой вражеский танк, топорные слова, ставшие лейтенанту слишком близкими и азарт. Не призрачное желание продолжать схватку, а целую жизнь, цель, без которой стало чуточку пусто встречать новый день. И свобода, ранее такая желанная — стала отдавать горечью. — Отпусти меня уже наконец, тварь фашистская. — Без ожидаемого гнева прошептал Коля, елозя пальцами по безмолвному камню. — Отпусти. Разве недостаточно я отстрадал? Рядом с рукой неожиданно приземлился сизый комочек. Смелый воробей повёл крылышками и выгнул голову, слишком пристально глядя солдату в покрасневшее лицо. Коля попытался согнать птицу, мягко оттолкнув, но настырный воробей взлетел и приземлился уже на палец. Он вжал голову в пух, но при этом сильно выпятил грудь, с грацией не свойственной столь нехаризматичному виду. Замёрз видать от осеннего ветра, щурился, бездонными бусинками прожигая в Ивушкином дыру. И Коля на этот раз завороженно уставился в ответ. Как напоминала эта птица одного его знакомого, с торчащим пухом у головы, словно бы прямой расправленный воротник серой немецкой формы; с выпяченной грудью имитируя человека, убравшего руки за спину; бесцветными внимательными глазами. — Явился не запылился. Находить меня это ведь твоя фишка! — Не выдержал он, слишком глупо срываясь на ни в чём не повинной птице. — Поздновато не кажется, а?! — Воробей прикрыл глаза терпеливо сжимая лапками его палец. — Почему я продолжаю приходить сюда, скажи? — Уже тише добавил Коля, с отчаянием в голосе. Дома его ждала старая печь, тёплые застоялые стены, мама, вышивающая у окна. Она знает. Наверняка догадалась куда сын уходит каждую неделю, но только очень правильно молчит, заботливо гладит рукой по шее, когда он ест ужин, слишком быстро и сосредоточено, давясь иногда похлёбкой. Аня. Клаус. Аня. Ягер. Фриц. Запал. Воля. Выживание. Мысли перебивают друг друга, когда он смотрит на дрожащего воробья, доверчиво жмущегося своим трепещущим сердечком к его ледяной руке. — Забавно, что ты наконец понимаешь о чём я говорю только после смерти. — Усмехается Коля, чувствуя на губах холодящую жидкую соль. — Хотя раньше слова нам были не нужны. Ивушкин замолкает, глядя в смоляные пустышки глаз. А потом, словно вмиг обессилев падает на плечо, вслед за телом укладывая голову на камни, поджимает ноги, приоткрыв ворот потасканной фуфайки и садит воробушка в нагретое гнездо у груди. Удивительно покорная птица принимает жест, придвигается к тёплому телу Коли. Безжалостный воздух скользит по его сжатой фигуре, жёсткая лежанка вызывает лишь дискомфорт, в висок впивается острый угол невольной подушки, но маленькое существо под боком обманчиво греет и Коля прикрывает глаза, постепенно погружаясь в беспокойный полусон. Он ёжится, подрагивает, а когда открывает тяжёлые веки вновь, оказывается уже не здесь. Залитая искусственным жёлтым светом комната, диван, изгибами своими принимающий его сжатый от зябкости живот, подушка под головой, а напротив, за письменным столом сидит Ягер. Целый и невредимый, в своём привычном выглаженном сером кителе. Он перебирает разложенные карты, делает какие-то заметки в блокноте с кожаной обложкой. — Schon geschlafen? (Уже выспался?) — Замечает его взгляд мужчина, приподнимая уголки губ. Шрамы натягиваются собираясь крохотными складочками у него на щеке. — Muss sich eine lange Alkoholabstinenz bemerkbar machen? (Должно быть долгое воздержание от алкоголя даёт о себе знать?) — Где Аня? — Беспокойно оглядывается Коля, резко подрываясь и чувствуя головокружение. Точно Аня ведь дома, вернулась к своей семье, маленькой сестрёнке и должно быть сейчас заботливо поправляет ей одеяло. Она в безопасности. Всё давно закончилось. Так ведь? — Jarzewa? (Ярцева?) — Должно быть слышит знакомое имя немец. — Wir haben den Übungsplan besprochen, und dann hast du dich auf die Couch gesetzt und gesagt, dass du fünf Minuten Pause brauchst. Als die Zeit sich hinzog, ließ ich den Übersetzer gehen. (Мы обсуждали план учений, а потом ты присел на диван и сказал, что тебе нужен перерыв пять минут. Когда время затянулось, переводчицу я отпустил.) Мужчина с голубыми глазами вертит головой, разминая шею, снимает верхнюю вещь, оставаясь в белой майке. Коля очумело оглядывается в комнате. Все детали слишком чёткие, кабинет Клауса именно такой, каким мужчина его запомнил. Хотя нет… вот этого серванта с изысканными кофейными кружечками и подноса с шоколадными пирожными за стеклом Ивушкин не помнит, а ещё… тонкую трещину на лакированной ножке стола. — Hungrig?(Голоден?) — Клаус замечает интерес к серванту. Поднимается, вальяжно подходя к стеклу. Во всей красе показывает чудовищные браслеты-рубцы обвивающие его правую руку от самой ключицы практически до запястья, полосуют красными оттенками бронзовую кожу. — Ты же умер. — Непонимающе бубнит русский. Оглядывая необычный вид Клауса с обнажёнными руками и без фрицевских нашивок на плечах. Немец замирает, сжимая ладонью ручку дверцы, мышцы на его предплечье бугрятся напрягаясь, выступают жилы у костяшек. Он стоит спиной к Ивушкину, лишь немного повернув голову на звук. Коля не видит его эмоций. — Was? Ich fürchte, ich spreche nicht gut Russisch. (Что? Боюсь я плохо знаю русский.) — Он задаёт вопрос. В его голосе слышится насмешка, но по силуэту не заметно прежней расслабленности. Может так ложатся тени: освещают широкую спину и мощный таз, штаны с оттопыренными вбок полукруглыми краями, высокие чёрные сапоги, но не лицо. — Ты. — Коля указывает пальцем на грудь немца, когда тот разворачивается с подносом в руке. Задумывается, вспоминая немногочисленные слова на немецком, которые он знает. — Tod. (Смерть.) Клаус задорно хохочет, обнажая зубы, щурится, приподнимая светлые брови. — Du bist unverbesserlich. Ich fange an, mich an die Wünsche eines schnellen Todes bei jeder Gelegenheit zu gewöhnen. (Ты не исправим. Я уже начинаю привыкать к пожеланиям скорейшей кончины при каждом удобном случае.) — Он забирает бутылку виски со стола и вручает русскому пирожные в руки. — Gefällt mir sogar. (Мне даже нравится.) — Он ухмыляется. — So wie du es sagst. Als ob er bereit wäre, für eine solche Leistung zu sterben. (То, с каким лицом ты это произносишь. Будто готов сам умереть за такой подвиг.) Коля не замечая суёт шоколадные сладости в рот, до тех пор, пока в набитые щёки не перестаёт больше помещаться. На вкус они напоминают русскую «картошку», но с нотками алкоголя и вязкой начинкой внутри. Вкусно. Похоже на угощение с их первой встречи, сразу после тюремной камеры, тогда Ивушкин дерзко потребовал и Клаус всего секунду подумав, выполнил просьбу под недоумённые взгляды коллег. — Keine Eile, Kolya, dein Bauch wird weh tun. (Не спеши, Коля, желудок разболится.) — Со знанием дела покачал головой Клаус, садясь на этот раз на пол, прямо у ног Ивушкина. Он прислонился спиной к ножке тяжёлого дубового стула, вытянул ноги и отхлебнул алкоголь с горла. Русский следил за тем как обжигающая жидкость волной прошлась по горлу, выставленному на обозрение благодаря запрокинутой голове. Ноздри Клауса широко раздулись, вдыхая больше воздуха, но он не поморщился и даже не прикрыл глаз, возвращая Николаю пристальный взгляд. Ивушкин смирился с иррациональной реальностью всего происходящего и тоже откинулся на спинку дивана. Он наблюдал за Клаусом, таким домашним и беспечным. За фактурными линиями лица, выпирающими надбровными дугами, изгибающимися линиями скул и впадинками возле тонких губ. Из-за них всегда кажется, что Ягер улыбается. Даже когда серьёзен, как сейчас. — Glaubst du an Seelen? (Ты веришь в души?) — Раздаётся низкий голос с хрипотцой от сожжённого спиртом горла. — Vielleicht sind wir gar nicht so verschieden? (Может мы не такие уж и разные?) — Как пирожные и прогорклый хлеб, как офицерские покои и клетка с кандалами, как Пантера и Т-34. — Русский с остервенением сжал в кулаке одну из резных бумажек от десерта. Он и сам не уловил момента, когда немецкая речь стала ему ясна, будто выученная с детства. — Du bist recht. (Ты прав.) — Ответил Клаус, очевидно тоже понимая собеседника. — (Мы родились не в тех местах и не в то время, чтобы быть друзьями. Но, тем не менее, вчера ты лежал в ногах у меня, сегодня на твоём месте стою я.) Ягер сел на колени и приподнялся разводя руками, координация его движений явно была нарушена, янтарная жидкость в стекле взболтнулась и пару капель рухнуло на пол, впитываясь в дерево. Клаус смеялся. Для него всё было жестокой шуткой. Вот сейчас поднимется и холодным тоном сообщит, чтобы выметался из его покоев или ударит. «Русская свинья» посмела заснуть на офицерском ложе, как за такое не покарать? Для фрицев — невозможно. Переплетающиеся мышцы на руках сдвинулись и немец поставил локти на колени Ивушкина, но не впиваясь, а складывая как на парте. — Nur du hast dich mit Hass verbeugt und ich mit Bewunderung. (Только ты приклонялся с ненавистью, а я с восхищением.) — Офицер перестал улыбаться и с едва заметной тоской посмотрел исподлобья, пригладил вылезшую нитку на старых потёртых брюках Коли. — Wir sind Menschen. Wir neigen dazu, zu fühlen und uns zu verändern, und selbst wenn auf verschiedenen Seiten der Barrikaden alle die gleiche Seele haben. (Мы люди. Нам свойственно чувствовать и меняться, и даже если по разные стороны баррикад, души у всех одинаковые.) — Ты отправил меня и мой экипаж на смерть. Учения ради забавы. — Бесстрастно ответил Коля. — Und du hast auf den Aussichtsturm geschossen. (А ты выстрелил в смотровую башню.) — Ухмыльнулся немец. — Преследовал нас. Мины поставил. — Satz. Fangen. Ich konnte dich nicht gehen lassen. (Поставил. Чтобы поймать. Я не мог тебя отпустить.) — Конечно, пострадала бы репутация доблестного гер Ягера. — Andere hätten getötet. (Убили бы другие.) — А так бы убил ты, Клаус? — С вызовом задрал подбородок Николай, делая дистанцию между ними ещё больше. Ягер удивлённо замер, глядя на губы, которые впервые за разговор произнесли его имя. — Nein es ist nicht so. (Нет, всё не так.) — Обречённо покачал головой он. — Ich suche dich seit vier Jahren in allen Konzentrationslagern. Und als ich es fand... konnte ich mein Glück kaum fassen. Ich brauchte einen Grund, lass es sein, aber selbst mit meinem Rang habe ich kein Recht, ehemalige Tanker aus der Gefangenschaft zu nehmen. (Я искал тебя четыре года по всем концлагерям. И когда нашёл… не мог поверить удаче. Мне нужна была причина, пускай такая, но даже с моим званием, я не имею права забирать из плена бывших танкистов.) — Ты знал, что в Т-34 остались снаряды… — Поразительная догадка вырвалась сама, отчего Ивушкин прикрыл рот рукой, боясь новых слов от себя же. Клаус кивнул. — Ich habe verboten, den Tank zu berühren. (Я запретил трогать танк.) — Ягер вновь заглянул ему в глаза, приподнимая голову. Коля чувствовал его тёплое дыхание. Оно касалось кожи, сквозь рубашку на груди. — Und du hast nicht auf die Brücke geschossen. (А ты не выстрелил на мосту.) Немец улыбнулся, на этот раз мягко, без защитного прищура глаз, как часто делал, показывая превосходство. — Glaubst du immer noch, dass wir anders sind? (Ты всё ещё считаешь, что мы разные?) — Подставлять своих же новобранцев. Подло. Я бы никогда так не поступил. — Sie wollten Kanonenfutter verschießen. (Они шли стрелять пушечное мясо.) — Холодно отчеканил он и добавил капельку сладкой лжи в конце: — Du hattest die gleiche Chance. (У вас были равные шансы.) Ивушкин напряжённо молчал, старательно не замечая таких недочётов, как русский и немецкий, смешавшийся в единый. Как и несостыковку для этого отрезка времени. Когда они разбирали карту местности, не могло быть известно что случится в будущем. — Ты всё равно не отпустил меня. — Укоряюще ответил в итоге он, смирившись с правилами игры. Мужчина сжал зубы, нахмурился, шумно дыша сквозь комок в горле. — Даже сейчас, когда ты… когда ты… — Чш-ш… — Успокаивающе прошелестело, не давая Коле договорить слово «умер», совсем недавно дававшееся ему так легко. Мягкая ладонь, бережно хранимая от крови и пыли кожаной чёрной перчаткой, легла ему на щёку. Большой палец погладил едва заметный шрам. — Es tut mir leid. (Прости.) — Клаус поставил колено на диван, склоняясь над ним. — Ich hielt es immer für unmöglich. (Мне всегда казалось, что это невозможно.) — Казалось? — Ягер был уже очень близко, его глаза на секунду задержали внимание на губах младшего лейтенанта и внутренне Ивушкин понимал, что тот собирался сделать, но не спешил прерывать эту близость. До ужаса ему хотелось услышать ответ. Русский вспомнил как Клаус крепко сжал его руку, своей, трясущейся от боли в изломанном теле. Тогда, на мосту. Николаю показалось Ягер сбросит его в пропасть, но офицер лишь болезненно улыбнулся, вгляделся усерднее, словно полуслепой, которого окончательно покидает зрение и поджав губы… отпустил. Навеки. Навеки ведь? — Aber du hast mich immer übertroffen. (Но ты всегда меня переигрывал.) — Клаус прислонился своим лбом к его. Воздух между ними раскалился сильнее внезапно выпущенного снаряда, ведь теперь осколочных было два — они в замедленном темпе разминались, одновременно летели к цели. — Diesmal schaffst du es. (Сможешь и в этот раз.) Сухие губы прижались к его собственным, увеличивая площадь тепла от осторожных касаний. И Коля просто подался навстречу, впиваясь пальцами в жёсткую спину, убеждая самого себя в реальности. По короткому ёжику русых волос прошлась ладонь, сжимая и царапая затылок, прижимая голову Ивушкина ближе. Поцелуй заставляет вдохнуть глубже носом, почувствовать резкий аромат офицерского парфюма. Долгое время они просто приоткрывают губы, трутся друг о друга щетиной, не смея опорочить этот акт проникновением и сплетением языков. Он так не похож на поцелуй с Аней. Губы Ягера тонкие и жёсткие, толкаются навстречу с напором, на который Коля чуть погодя отвечает тем же. Равная схватка чувств, близких к страсти. В них нет сладкой романтики. Только эмоции, что хлещут через край, только бесконечная преданность и иррациональное уважение. А потом Клаус хватает Ивушкина за плечи и грубо толкает на подушку, заставляя лечь. Падает сверху, вклиниваясь плотным телом в измученное пленом худое, но такое же стойкое его, пропихивает руки под Колю. Обнимает крепко-крепко, дышит прерывисто ему в шею. Немецкие берцы мнут тёмную кожу дивана, заставляя его скрипеть. Ткань белой майки растягивается под руками русского, обнажая покрытый мелкими порезами бок, смуглую кожу. Он словно пытается убрать Клауса от себя, а потом вжать отчаянней, чтобы навсегда запечатлеть слепок его рёбер на своих, затерять его запах глубже в дебри памяти, взять всё, что можно от этой близости. Хрустят в камине, пожираемые пламенем дрова и вот мужчины уже просто лежат в объятиях друг друга. Кислотно яркие глаза Ягера отражаются в небесно-голубых Николая, их шрамы сливаются в одну большую рваную рану, сползающую по скулам и шее прямо к трепыхающемуся в общей груди сердцу. Такие одинаковые — оба из живой горячей плоти, оба люди. Такие разные в этой бесчувственной войне гранат, боли и покалеченных судеб. Тщеславие. Оно поглотило болезнетворными спорами всего одну нацию, но обрекло на страдания миллионы других живых созданий. Вечные враги и посмертно любящие. — Я устал бороться. — Вырывается у Коли сорванным голосом на грани всхлипа. Его щёки сухие в жёстком запрете на мужские слёзы, а лицо ничего не выражает. Только дрожь в кончиках пальцев отыгрывает чечётку на лопатках у немца, выдавая реальные эмоции. — Sie müssen sich also doppelt so sehr anstrengen, um zu leben. (Значит жить тебе нужно стараться вдвойне усерднее.) — Ягер в очередной раз собирает в гармошку бордовый узор на щеке, растягивая губы. В уголках его глаз собирается влага, а когда ресницы опускаются, солёная вода капает на шею Ивушкиному. И Николаю вдруг кажется, что плакать перед другими вовсе не стыдно. Поблёскивающие дорожки слёз на лице у немца не делают его жалким, только красивым, искренним. Верится сразу, что всё всерьёз, даже слишком по-настоящему. Мужчина бодается, проезжается кончиком носа по щеке русского, губы оставляют смазанный поцелуй где-то возле уха. — Hör mir zu Kolya. (Слушай меня, Коля.) — Шепчет он. — Leben. (Жить.) Они лежат в тишине. Тёплом кабинете с сухим воздухом, ароматом дыма, парфюма и их общим, своим запахом — соли, пороха и железа. Лежат так долго. Почти бесконечно. Пока напряжённые руки Николая не обмякают на спине у Клауса, пока он не сдвигает брови, и стараясь не закричать открывает рот со свистом втягивая воздух. Клаус приподнимает голову с его плеча, замечая изменения. — Leb wohl, Iwuschkin. (Прощай, Ивушкин.) — Заключает в ладони его лицо, смотрит невыносимо грустно, но неизменно улыбается. — Leb wohl, mein Schatz. (Прощай, моё сокровище.) До боли Коля прикусывает губу изнутри, гладит испещеренную кожу в ответ. Мир меркнет на долю секунды, но только чтобы Ивушкин вынырнул обратно в реальность. Проснулся от ощущения чего-то мягкого на щеке. Крохотная птичка пару раз боднула его, наклонила голову, любопытно заглядывая в глаза. Мужчина сел, сильнее кутаясь в куртку от промозглого ветра и протягивая ладонь доверчивой птице. Воробей без сомнений подлетел на предложенное место. Потоптался, царапая коготками линии на его руке, разумно задрал клюв кивая. Кажется, их называют линиями судьбы — вспомнил про себя Коля. «Leben.» — Отдалось эхом в голове. — Так точно. — Пообещал Ивушкин. Воробей встрепенулся, повел плечиками, разминая крылья. — До встречи, Клаус. Он прощебетал что-то в ответ. И взлетел. Так высоко и легко, расправил сизые перья и обернулся на прощание перед тем как исчезнуть, свободно взмывая в небесную высоту. Они увидятся вновь. Обязательно. Может в чистилище или другой жизни, которой Коля пока не знал. В той, где колючие проволоки охраняют лишь жестоких преступников, любовь между слишком разными или слишком похожими людьми отныне не невозможна, а большинство знают запах пороха только по красочным фейерверкам на Новый Год. Ну а пока, Ивушкин выполнит клятву, проживёт самую долгую и счастливую жизнь, лишь изредка позволяя себе вспоминать. Он улыбнулся, глядя вслед маленькой птичке, в чьих чёрных глазах пару минут назад мелькнула родная синева — Коля уверен. Да и не воробей это вовсе был — отпущенная на волю душа.