Песнь об ушедшем

Старые приятели пожимают руки. Выходят из небольшой кафешки, затягиваются под аркой, давясь горьким дымом. Настроение такое — хочется вместе молчать. Потому что давно друг друга знают, и сказать-то уже нечего. Хоть последние минуты простоять рядом, не оглядываясь на заботы, к которым вот-вот придется вернуться!.. Почувствовать себя прошлыми, молодыми, не отмеченными шрамами, поймать ускользающий момент, когда слишком многое поменялось, но где-то глубоко внутри вы — все те же. У Володи подрагивают руки. Сигарета едва не выпадает из судорожно сжатых пальцев, когда приятель ему говорит: — Мужик какой-то за тобой следил все время. В окно смотрел, не в первый раз уже его вижу. — Ревнует, — Володя усмехается устало, нервно затягивается. — Не может смириться, что теперь мы порознь. — А ты? — А я его отпустил. Говорит это и понимает вдруг — врет. Куда бы не пошел, везде ищет его лицо, пытается ухватить за полу ускользающего плаща. Но ловит всегда не тех, а тот, на секунду заглянув в его жизнь, тут же сбегает, прячась в тенях города. Все так же труслив и горделив. Не позволит себе подойти слишком близко, перекинуться парой слов, сходить куда-нибудь вместе, как обычные люди. Будет следить украдкой, боясь чего-то. Когда Володя увидел его в первый раз после всего, что было — не выдержал. Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Не поймал, конечно. Да и что бы сделал, если бы поймал? Бывший друг, ныне враг, боится его силы, боится того, что будет, если встретятся снова. Ведь после этой —последней, — встречи они могут не выжить. — Кто он, если не секрет? — приятель задумчиво почесывает порез на щеке — неудачно побрился. — Он… из этих? — Смотря, кого ты подразумеваешь под словом «этих», — Володя тушит окурок только для того, чтобы вытянуть новую сигарету — в экономии сейчас нет смысла. — Он, как и я теперь, из «зазеркальных». Больше я знать о нем не хочу. — То есть, ты не интересуешься его жизнью? — Нет. Пусть живет, как хочет, лишь бы никому не вредил. Володя пытался все разузнать, конечно. Наводил справки — ничего. Какую информацию можно получить о гипнотизере, который может заставить забыть? Жаль, что Володю он заставить забыть не может — как все стало бы проще для них обоих. Все равно любовь моя — тяжкая гиря ведь — висит на тебе, куда ни бежала б. Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб. Володя морщится. Воспоминания прошлого накрывают, не давая покоя — как сжимал его в отчаянной ласке, слыша бесконечное «не уходи, не бросай», как очерчивал губами тонкие ноги, оставляя синяки на судорожно сжатых бедрах. Знал, что не сможет оставить того, кто так отчаянно просит, даже если когда-нибудь чувства остынут… В те холодные ночи, прижимаясь друг к другу в безуспешной попытке согреться, они были уверены, что не могут друг без друга. Но со временем на улице становилось все теплее, в душе расцветал ад, и однажды Володя, вытаскивая из собственного живота нож, осознал: «Бросил». Захочет покоя уставший слон — царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем… — А вот ему явно не все равно, где ты и с кем, — усмехается приятель. — Того и гляди зарежет меня просто за то, что рядом с тобой постоял. Что-то мне подсказывает, что точку вы не поставили. И как минимум один из вас хочет все вернуть. Приятель, конечно, по-своему прав. Но в прошлом произошло слишком много плохого, чтобы хотеть в него вернуться. Взаимная поддержка и попытки вытащить друг друга из ямы перемешивались с постыдными скандалами до хрипоты и попытками выместить на другом свою ярость, обиду и бессилие. В определенный момент они перестали слышать друг друга, дойдя до точки. Они ненавидели друг друга с таким же отчаянием, с каким любили. И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Они погибли, став чужими. Они погибли, забыв, что любили. Володя с болью поднимает глаза, прекрасно зная, куда смотреть. С покатой крыши на него равнодушно взирает фигура, ставшая его собственной тенью… неупокоенным призраком, который до конца жизни будет преследовать его, потому что по-другому не может. Володя печально улыбается, протягивая к фигуре руку — но та исчезает, ничего не ответив. Да и что он ждал? Они слишком отдалились, чтобы оставаться искренними. Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег. Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг. — Я желаю ему только добра, — признает Кризалис, отворачиваясь. — Но он никогда этого не примет.