Последняя весна

      — Я переживал за тебя, — еле слышно обронил Дима, отведя взгляд на блёклые очертания ярких мазков набережной, стёртых мартовским сумраком. Студеный воздух устья Припяти до жара царапал щёки и с каждой неловкой секундой навевал затаённое сомнение, что лицо пламенело далеко не из-за него. Глубоко вдохнув свежесть малодушной весны, расслабиться, охладить изнуренное сознание не вышло.       Совестной дымкой в голове плыло собственное безразличие. Он силился сдуть, но белёсая завеса сдвинулась плотнее, обнажив мимолётный штрих воспоминания о молоденькой девчушке, к маячащей под боком судьбе которой когда-то питал равнодушие и не прилагал особых усилий для укрепления близкой связи из-за плотно накатанного кома иных проблем.       После такого признания самому себе ценность сказанных ранее слов потускнела. Но Дима, правда, хотел в них верить. Хотел радушно принять Чернобыль и больше не отдавать. Никогда. И никому. Полностью занырнуть вместе с ней в сладкие грёзы забытья. Наблюдать за подрагивающей гладью воды, вслушиваться в далёкое пение птиц и сбивчивое дыхание друг друга.       Киев упустил момент возникновения таких мыслей. Они, как песок, юрко просачились сквозь пальцы и засыпали пространство под ногами. А тщетные попытки собрать только усугубили их роение.       Рада больше не выглядела как зашуганный и потерянный среди сожженной полыни ребёнок. Тень от её чёрных прядей, собранных в колосок, полупрозрачным лоскутом падала на бескровное личико. Дима, не в состоянии отвести зачарованный взгляд, бездумно протянул руку и аккуратно заправил выбившуюся эфирную волну за ухо. От прикосновения промерзшей руки с покрасневшими костяшками реснички Рады явственно дёрнулись. Днепровский поймал себя в запоздалые сети рациональности и спешно отдёрнул руку.       — Прости, я не должен был…       — Все хорошо, — ласково успокоила Рада.       «Наивность и искренняя забота так и остались её верными спутниками», — в ответ подметил Дима и устало прикрыл воспаленные веки. Тут же, по правую сторону, ощутил прилив тепла и замер, не в состоянии вдохнуть. Придвинувшаяся Рада опустила голову ему на плечо и неуверенно вторила:       — А я переживала за вас, Дмитрий Олегович.       От шелковистого журчания грудь заполнила умиротворённая нега. Представление грядущего светлого будущего затмило происходящие невзгоды. Ему было все равно, увидит ли его кто-то такого размякшего и смиренного. Он счастлив и всецело готов разделить счастье с Радой. Не допустить впредь страданий и не позволить быть неизбежно с ним разлучённой.       Только вот сокровенным надеждам тех, кто заключен в кандалы обстоятельств и зависит от халатности людей, предопределено рано или поздно обвалиться. Лавиной смести весь привычный уклад жизни и оставить лишь бесформенные руины с приходящими во снах призраками прошлого. Но это потом. Пока года пролетали своим беспрерывно-стремительным чередом. Блаженство нежности, бесхитростная радость от оформления Чернобыля новоиспечённым районным центром со статусом города и вечера, наполненные бессмысленными телефонными разговорами.       Освобожденная от нацистов Рада нашла силы отпустить погибших евреев и продолжила развиваться. Чего только стоил её неуёмный восторг от известия о возведении Чернобыльской атомной электростанции. Киеву же стоило проклясть и забраковать её ещё на этапе разработки первых чертежей, которые он рассматривал лично в своём кабинете.       С каким упоением и чуткой любовью Рада приняла малышку Припять — город рабочих в окрестностях ЧАЭС. В отречении от разборок с поехавшим братом Киев навещал их на каждых майских праздниках. Любовался живописными просторами и, предвкушая аромат сирени, наслаждался внутренним спокойствием.       А нынче царящее в родных краях затишье густо подпитывало желание рвануть к Раде раньше, чем обычно. В срочном порядке разгрести номенклатуру и успеть на первый рейс. Но лишь одна мысль об идеально складных событиях, огибая едкие капризы Московского, заставляющие эмоционально вспыхивать, как спичка, и по долгу пялиться в стену дёргающимся глазом, побуждала подозрительно озираться по сторонам засыпанного глубинными чувствами мирка. Он зябко по нему хлюпал, барахтался, ворочался по ночам, но пробоину с липкой тревожностью разыскать не мог. Где-то поблизости точно произошла осечка. Или ей только предстояло произойти.       Полностью повязнув в склизкой тине, сознание прояснилось уютным раздумьем о встрече и вышвырнуло на перрон. Впервые за последнее время Дима почувствовал твёрдость, а не всасывающую консистенцию, в которой варится последние несколько дней.       Считанное смутное мгновение — и вот он уже лицезрит дали пригорода. Чернобыльские широты, объёмные пуховые облака с розовой окантовкой, душистость зелени и любимая тёмная макушка в глубине цветастого моря. Стремительно ринувшись с проселочной дороги, он подкрался к Раде. Она ритмично певала по польски и шурудила рукой в траве.       — Ти що робиш? — мнительно привлёк к себе внимание Дима, перегибаясь через её плечо.       Рада шебутно подскочила и застенчиво спрятала руки за спину.       — Ой, Митя, как дела? Мы уже совсем оправились от войны, правда? Дальше — лучше!       — Естественно, — снисходительно улыбнулся тот, снимая с пояса её белого платьица клубок репейника — «К чему она вообще про вiйну вспомнила?»       — Ох, извини, я у тебя такая недотёпа, — вдруг рассеянно сжалась, и невиданный холодок от бледной ладони щекотно сполоснул кончики пальцев Димы.       — С чого ти взяла? — покрывшись дрожью, растерялся он.       — Постоянно забываю, что я тут одна, — пояснила Рада, и Дима заметил, что цветы в округе начали увядать. Отравленные жухлостью бутоны рассыпались на тусклые крупицы и сгнивали у подножья высоких стеблей, — А ведь на первом свидание венок тебе подарить хотела. Скажи, дурёха? — и Дима обомлел, стоило ей вынуть руки.       — Но це ж обыкновенная полынь…       — Красивые, да? — опустила на них мечтательный взгляд, но тут же посерьёзнела, — Сколько обнимал, сколько целовал, а я... — рвано вздохнула, схватила свободной рукой его за плечо и всхлипнула чужим, осевши сиплым голосом: — Не взаимно, ты прости.       Блестки в отчаянно потухших зрачках обратились в обильный ливень слёз, и Рада начала безудержно задыхаться. Её кожа шелушилась обугленной плёнкой. От надрывного кашля изо рта и носа вытекла кроваво вязкая чернота, и сердце Димы кубарем ухнуло вниз. Он отшатнулся при виде белых глазниц, с криком грохнулся в колючий куст и в холодном поту очнулся на кровати. Сердце бурно барабанило, норовя прорвать мягкие и костные ткани.       — Що за покарання Господнє… — с ужасом простонал Дима и потёр лицо руками. Жгучая петля стиснула горло и повесила беспомощное тело над дремучей бездонной пропастью.       Внезапно тишь квартиры разрезала навязчивая трель стационарного. С отвращением к звонящему он прошагал в прихожую и дрожащей кистью ответил. Собираясь обругать нарушителя и так шаткого покоя, чуть не выронил трубку, услышав донос о взрыве на четвертом энергоблоке.       Зубы перестали чувствоваться. Кислый привкус металла и холод на запястье фантомно обуяли Диму. Он вспомнил про недавний предвещающий кошмар и онемел. Невидимая смерть свинцовой ступнёй на яву вжала Раду в пол. Утром он собирался прочесть её отчёт о результатах планового эксперимента, но теперь не был уверен ни в чём. Те самые мёртвые глаза навсегда остались в его памяти. Как и сухая полынь в тоненьких руках Припятской.       Следующие пару дней скомкались в один большой ураганный вихрь. Ему в срочном порядке пришлось наведаться в Москву для выяснения причин беспредела. Но получил отнюдь не конструктивное объяснение, а новую обидную трещину в и так натянутых братских отношениях.       — Скажи, ты нормальный? — предъявил Дима, влетев в кабинет Московского.       — Если что-то не устраивает, прошу сразу к делу, а то претендентов на компостирования мозгов и без тебя предостаточно, — не отрываясь от машинального раскладывания бумаг по ящикам, проговорил Миша.       — Ты прекрасно розумієш, про що я, — Киев прошёл и с жёстким нетерпением выхватил из рук брата лист, слегка помяв скрепленный уголок, — Или говорити об этом со мною тоже… разглашение военной тайны?!       — Не суетись, истеричка, всё под контролем, — наконец Москва поднял отрешенный взгляд и откинулся на спинку стула.       — Власти умалчивают о масштабах трагедии. Это ты называешь «контролем»? А то, що с радара пропали как минимум два города, тебе не колышет?       — Бригада активно работает, что тебе ещё надо? — начал шипеть Миша, — Ты же весь такой независимый, так иди и решай проблемы своей республики сам!       — Боже збав, яка ж ти все-таки сволочь... Я ж по-хорошему пришёл поговорить.       — Мх, допустим, у тебя получилось по-хорошему наорать на меня с порога.       Московский провёл рукой по стриженным блондинистым волосам, криво ухмыльнулся, и Дима понял, что продолжать переговоры бессмысленно. Почему он вообще должен бегать и унижаться перед тем, кто уже как лет сорок совершенно перестал его слушать? Пусть с этим разбираются люди, а его главная задача — опровергнуть свои собственные слова.       Рада, как и Полина, перестали выходить на связь той ночью. Бесконечные гудки, глухая безнадёга, отчаянные мольбы, чтобы это осталось ложью, очередной плохой ребяческой шуткой. Однако прогнозы о выбросах рентгенов, хоть в докладах в разы и приуменьшенные, нашёптывали противоположное. Облучение распылялось на жителей Украины, и Дима даже не имел гарантии: не войдёт ли в число стёртых ею городов?       Тем не менее обошлось. Экстренная эвакуация не затронула Киев, но полученная доза радиации всё равно мучила его весь заветный май. Особенно когда граждан будно специально выгнали на улицу праздновать День труда. Дима глотал йод, чтобы снизить воздействие на свой человеческий организм. А ломота, обрезая нитку за ниткой, всё равно приближала к падению в ту самую скалистую бездонную пропасть.       Мысли о Раде уже не были опорной подушкой, они загоняли в ещё большую апатию. Он винил себя за всё: плохо контролировал работу станции, не сдержал обещание и банально не находился рядом в тот роковой момент.       Здравый рассудок помог сохранить трепетный голос Минска. Всполошившись поначалу от повышения радиационного фона, он остался поддерживать до конца. И Дима выкарабкался.       Следы катастрофы ещё долго преследовали, мешали пересилить себя и навестить то, что осталось от Рады. То, что напоминало об ушедшем навсегда…       Уже вовсю цветущая сирень уныло рассыпала лепестки на бетонную брусчатку и отбрасывала пушистую тень на покоцанный бордюр. От её бездушного шелеста расшатанная нервная система Днепровского срывалась. Кончик носа щипало, и по щекам беззвучно скатывались полные горького сожаления слезы.       Долгожданная весна подарила истерзанному сердцу веру. Долгожданная весна её и растоптала.