Сны Фролло.

      Клод возвращался из собора в свой дом, проклиная тот день, в который встретил цыганку. Мужчина не понимал, что он испытывал к ней. Гнев? Желание? Ненависть? Любовь? И, главное, точно ли испытывал он эти чувства только к ней, а не к самому себе? Вопросы летали, кружились и роились, прыгали и бегали в его голове, проедая в итак больном и измученном сознании плешь. Он не был эмоциональным человеком, но как только он увидел ее, понял что так, как раньше уже не будет. Эти серые улочки Парижа, в которых он находил умиротворение, теперь казались ему безликим бледным полотном. И лишь ее изумрудные глаза и цыганские юбки, что вздымались так ярко и задорно при её танцах, были для него красками в этих ужасных картинах жизни.       Давно, ещё давно он поклялся в том, что укротит голос плоти в себе. Взял некую аскезу на похоть и все, что с ней связано. В его голове были лишь текста молитв, списки алхимических элементов, Квазимодо и Богоматерь. Были. Теперь же он думает лишь о ней, об этой ненавистной, гнусной и бедной язычнице с бубном и вызывающей фигурой! Хотелось придушить себя за чувства, хотелось придушить ее за привлекательность, хотелось... Хотелось. Хочется, да колется. Этот внутренний конфликт разгорался, не давая ему уснуть, отдохнуть, помыться и даже поесть. И даже во снах, когда он отдыхал, она была там. Паразит! Не иначе. Все мысли о ней, и все эмоции связаны с ней. Она стала смыслом его жизни, буквально музой, вдохновляющей жить Фролло дальше. "О, Святая Мария, где же твой лик в мыслях и молитвы с обращениями к тебе!" - недоумевал архидьякон.       Придя в свой дом, стараясь как можно быстрее провалится в сон, Фролло лег на кровать, закрывая тяжелые веки. В голове мигрени, в теле усталость, а перед глазами темная размытость. Ещё с отрочества Клод не видел ярких и радостных снов, а иногда и вовсе не спал днями напролет. Он несчадно грыз твердый гранит науки, изучал и изучал, книга за книгой.. но места обществу в его мире не было. Его вирд, или как звали католики, судьба, подбрасывала ему испытания и искушения всегда, но только недавно он сдался. Сознание устало от дум. Клод знал, что во сне будет Эсмеральда, как и везде в его жизни. И все же ему не хватало ее, просто критически не хватало. Этих танцев, дерзких ручек, что с особенной воодушевленностью ударяли в бубен, босых ног, что очерчевали замысловатые узоры на холодном камне дорог... Веки стали окончательно тяжёлыми. Архидьякон стал проваливаться в темные уголки своих желаний и сознания.       Эсмеральда стояла прямо перед ним. Такая недосягаемая, возвышенная, красивая. Она похожа на богиню, ее лик прекраснее Божьего лика! Он сидел на полу, перед креслом, между ног Эсмеральды. Ее пальцы нежно перебирают черные локоны архидьякона, на ее лице появилась улыбка. Она не противится ему, она не зла, она не пугается. О, он отдал бы все, лишь бы этот сон был реальностью! Ее нежные руки, колени, платье, лицо.. он растаял. Клод буквально потек по полу, подобно ручью, становясь единым целым с образами своего сна. Холодный пол морозил кожу. И перед глазами новый образ - Эсмеральда, такая же великолепная как всегда, но только танцующая огненный танец перед собором. Бубен в ее руках изящно кружится вместе с ней, ее алое платье вздымается, оголяя прекрасные ноги. Ее движения идеальны: ритмичны, активны и горячи. Ее нрав обжигал его кожу, языки пламени исходили от тех мест, где побывали ее босые ступни. Со временем место превратилось в ужасный пожар, что разгорался с каждой секундой все больше. В какой-то момент из этого костра Эсмеральда протянула ему руку, укутывая в это пламя все глубже и глубже. Их обуяли чувства, что вели их в танец, похожий на хаотичный сбор резких и страстных движений. Руки архидьякона бесстыдно бродили по красивому телу цыганки, а она не стыдясь ухмылялась. Это желание и похоть была похожа на пожирающий их огонь, но они не сгорали. Они танцевали, и танцевали, и танцевали. Собор осуждающе остался стоять в стороне, а Клод уже не осознавал ничего из происходящего. Их губы соприкоснулись в пожирающем поцелуе, они не могли насытиться друг другом. Хотелось большего, и вот, дело близиться к не наивным сюжетам..       Клод проснулся в поту, трогая свой лоб. Он был горяч, словно разогретая печь. Он перекрестился, вставая с ложа. Его глаза устремились в верх, он смотрел в небо, где ждал помощи, прося спасения. И вот, сейчас он тоже просил прощения. — О, дева Мария, что я сделал..? Эта цыганка сожгла во мне остатки верности Богу! Почему все так? Почему?! - говорил, нет, кричал тот шепотом. Он стоял на коленях, моля о помощи и прощении греха. Он шептал, лихорадочно вспоминая сон. Пламя ада снилось ему, с этой ведьмой! Разве он виновен?.. И тут же находив ответ, что да, Клод взялся за голову руками. Сжал пряди своих волос. Слезы потекли солёной струйкой по немолодому лицу, а лихорадочно нервный шепот продолжался.       Наконец, Фролло встал. Подошёл к рабочему столу и открыл банку святой воды. Как бы странно это не выглядело, он заговаривал ее молитвами. Затем, произнеся заключительное "Аминь", принялся выпивать целый стакан. Душа охладилась и как бы пришла в себя. "Старый безумец ты, раз думаешь что можешь вымолить грехи." — подумалось ему. Глаза искали спички и свечу, и, наконец найдя, стали зажигать источник света.       Его руки грязны. Его тело порочно. Он посмел возжелать женщину, да не просто женщину, а распутную и вульгарную цыганку! Ее волосы, запах которых он желал услышать не только в грёзах. Причем не просто желать - хуже. Он возлюбил, превознес ее. Все свое существо он посвящал этой любви. Пусть не совсем понятной ему, пусть совсем не праведной, пускай даже греховной! О, быть священником и любить женщину.. всем своим своим естеством.