Пара

Я зашел в комнату, окутанную полумраком, освещение в которой осуществлялось лишь благодаря свечам, расставленным на столе. Дамир замер, напряженно застыв посреди комнаты. Прикрыл глаза, словно стряхивая с себя уставную выправку. Становясь целиком моим. Медленно опустился на колени, полностью вверясь моей власти. - Господин? В голосе слышится вопрос. Сейчас он полностью открыт для всего, что я могу пожелать сделать с ним. Всегда инициативный и решительный, сейчас он замер, не смея поднять глаза. Вслушишивается в мои шаги, когда я обхожу его. Приподнимает подбородок, когда на горло ложится полоса ошейника и чуть наклоняясь, чтобы мне было удобней застегнуть кожаную полосу. Это не тот ошейник, который нижний носит постоянно, как знак принадлежности одному Старшему. Временный символ, объединяющих двоих. Властью и безграничный доверием, с которым она передаётся. Полной уверенностью, что я ничем не наврежу. Именно эта открытость даёт возможность лепить из мужчины, словно из горячего воска всё, что угодно. Это кружит голову и давит сильнее, чем броня под конец марша. Веревка. Не потому, что Дамир может сопротивляться. Мне она нравится на его теле. Сталь, кожаные браслеты.. Не идут ему. В них он почему-то все равно остается воином. А вот веревка, медленно обвивающая тело узлами, словно снимает всё наносное, оставляя моего нижнего. Вот и сейчас. Петля на запястье доверчиво протянутой руки, остающейся неподвижной, пока я завязываю узлы, сначала фиксируя петлю, а затем еще один, располагая их примерно на расстоянии своего кулака. Обхватывая свободными концами руку, фиксируя под локтём, продевая уже разделенную верёвку между двумя первыми узлами, возвращаясь на запястье. Как раз хватает на виток вокруг и закрепляющий узел. Теперь левая, повторяя обвязку и фиксируя оба запястья к кольцу на ошейнике остатком веревки. Третья веревка сначала ложится поперёк груди, обнимает спину, обратно под грудными мышцами. Мои движения бережны и неторопливы, чтобы не обжечь слишком быстро протянутой веревкой; продеваю уже короткие концы через обвязку под локтями. - Полный вдох. - Это необходимо, чтобы правильно выбрать натяжение. Веревка не должна мешать дыханию, но и нельзя её оставить слишком свободной. - Замри. И нижний послушно замирает с полностью расправленной грудью, пока я с силой натягиваю веревку, окончательно лишая его возможности двигать руками. Пауза, обходя вокруг по-прежнему коленопреклонной фигуры, рассматривая. Мы оба знаем, что эта пауза кажется Дамиру мучительно долгой. Пока я наливаю в широкую чашу воду, кидая в нее лёд из ведерка для вина. Так он нагреется, оставляя ощущение обжигающего холода и при этом исчезнут острые грани. Оборачиваюсь, снова рассматривая замершего на вдохе мужчину с неловко упертыми в подбородок руками. Это, кстати, будет мешать, вынужая напрягать шею. Лицо уже начинает краснеть, но он по-прежнему задерживает дыхание. - Дыши. Облегченный выход и мгновенно последовавший, жадный вдох. Я еще не сделал с ним ничего, а Дамир уже выбит из привычно-размеренного ритма дыхания, вбитого долгими тренировками. - Закрой глаза. Снова пересекаю комнату, забирая мягкий флогер. Сегодня не будет боли, он нужен лишь для того, чтобы острее воспринималась игра огня и льда. На обратном пути подволяю полосам мягко и обещающе коснуться лопатки, соскальзывая вместе с моим удалением. Дамир наклоняется, тянется за удаляющимся касанием. Останавливаюсь у кровати. - Ко мне. Не поднимаясь с колен, всё так же с закрытыми глазами, он ползёт, ориентируясь на звук флогера, которым я мягко похлопываю себя по бедру. От тягучей грации готового ответить ударом на удар воина ничего не осталось. Неловкие движения со слепой неуверенностью. Дамир замер, уткнувшись лицом мне в пах, горячо выдыхая в ответ на ласкающее прикосновение руки к голове. Отстраняюсь, опять заходя со спины. Повязка на глаза - так проще держать их закрытыми. - Встань. Резкий толчок в спину ладонями, заставляя упасть лицом на кровать. Это страшно - падать в неизвестность. Когда не рассуждающее доверие борется с инстинктами, кричащими “Опасность!”. Обмакиваю пальцы в воду, проводя от поясницы вверх до веревки, оставляя влажный, холодящий след, давая понять, что я рядом. Флогер, давая хвостам мягко рассыпаться по спине. Это еще не удар, скорее поглаживание. Словно я продолжаю ласку, только не рукой, а вкрадчивыми кожаными хвостами. Неторопливо проходясь по ягодицам под хриплое дыхание. И контрастно резкий удар по спине, оставляя уходящее вглубь тела ощущение почти боли и красноту. Дожидаясь, пока тело не расслабится, прочувствовав как боль растекается по нервам и сходит в истаивающее ощущение касания лопатки. Удары становятся чуть резче, оставаясь в том же непрерывном ритме. До тех пор, пока кожу не покроет мерная краснота. Вот теперь воск. Каждая капля сейчас покажется Дамиру жидким огнём, терзающим и без того горящую кожу. Мужчина непроизвольно дёргается от каждой, еле слышно вскрикивая. Чуть поворачиваю свечу вокруг своей оси, давая редким каплям падать на ягодицы, испещряя их кляксами и брызгами тёмного воска. Выуживаю свободной левой рукой кусочек льда, давая каплям падать на кожу поясницы. Как и воск, вода кажется обжигающей. Жидкого воска в свече уже более чем достаточно. Плескаю его на спину, накрывая собранной в пригорошне водой и уже почти растаявшим льдом, сдирая ногтями мгновенно затвердевший воск. Уже совсем жалкий кусочек льда скользит по коже, спуская щекотные струйки по бокам. С силой провожу ногтями поперек спины, по красному пятну, где еще недавно был воск. Бережное касание губ наполняет тело дрожью - он ждал боли, резкости. Эта внезапная ласка дезориентирует, и резкий удар самыми концами флогера становится еще более жгучим. И так же остро, словно метлой, стряхиваю налипший воск с кожи. Лед, который сейчас обжигает, если не слишком медленно водить им по коже. Дую на влажные следы, зная, насколько отчаянным холодом продирают эти прикосновения. Замечаю, что Дамир постоянно ворочает головой, выискивая положение, в котором сможет дышать. Ну да, лицом в мягкую кровать это однозначно сложно. Ткань мягко обволакивает, коварно пропитываясь теплом дыхания. Оставляя ощущение, словно нижний задыхается. - На спину. Барахтанье, наконец усилием он смог скрутить корпус, переворачиваясь. Из-за повязки мимика становится более открытой - у человека подсознательно присутствует ощущение, что если не видит он, то и невидим другим. Видна болезненная гримаса - сейчас постельное белье кажется раздражающе грубым, словно это колючее одеяло, выдаваемое заключенным. Он возбуждён и становится невозможно не коснуться живота губами. Накрываю его рот ладонью. - Оближи. Старательно выполняет команду. Только вот касание языка выходит сухим - Дамир всё время дышал ртом. Перетягиваю основание члена своей лентой для волос. Прикосновение льда к головке. Эрекция остается лишь из-за ленты - вне зависимости от того, насколько сильно возбуждение, холод ее опускает почти мгновенно. Дамир стонет в голос из-за болезненной ласки. Вскрикивает, когда, обжватив член, я с силой потираю головку. Выгибается, когда, обхватив член рукой, я дразню головку скольжением крайней плоти. Вода высыхает почти сразу - снова лёд, не переставая дразнить игрой кожи по дико чувствительной головке. Почти крик, когда подушечка большого пальца снова потирается о головку. Он бы кончил, если бы не лента. - Соси. Роняю лёд ему в рот, падая рядом, высвобождая свой член. - Я не это имел ввиду. Он мучительно вспыхивает, понимая. Ворочается, слепо тычась лицом, пытаясь шарить руками. Наконец натыкается на мое бедро. Прижимается, искренне обрадованный, что я рядом. Ползёт, прижимаясь всем телом. Прохладные губы приятно касаются члена. Отсасывая, Дамир потирается всем телом, смешно морщась когда касания его члена оказываются слишком резкими. Несмотря на всю его силу и тренированность, видно как ему тяжело. Благоговейно подводит меня к оргазму, сцеловывая остатки спермы с головки. Снова опрокидываю его на спину, жестковато играясь с членом. Тихие стоны переходят уже в шепот, с трудом пробирающийся между пересохшими губами. Неразборчивые мольбы, еще более пылкие именно из-за неразборчивости. Ведь именно она показывает, что Дамир уже ушел из того состояния, когда рассудок всецело определяет человека. Втягиваю член в рот, рывком распуская ленту. Давая выплеснуться всему тому, что копилось до этого мига. Вместе со спермой приходят слёзы. Обнимаю, давая уткнуть лицо мне в грудь. Медленно глажу по волосам, осторожно касаясь невесомыми поцелуями макушки. Именно сейчас нижний особенно открыт, а, значит и уязвим. Как никогда, нуждается в Старшем. Сильной руке, способной без дрожи лечь на спину, защищая. Отгораживая от мира и давая возможность прочувствовать миг полной свободы. Когда не важно ничто. Остается лишь доверие, трепетная бережность, с которой Старший проносит его через сессию. Уважение к нижнему, который бестрепетно отдался всему, что ему позволено было испытать.