Call It What You Want

      — Лето подошло к концу, Ойкава.       Он говорит это серьёзно, затягиваясь сигаретой, и не отводит грозного взора от друга детства. Тоору молчит, изо всех сил пытаясь сделать вид, что не расслышал, и теряется взглядом в бушующем море прямо напротив них.       Они сидят на веранде маленького домика, который сняли ещё пару месяцев тому назад. За это время здание успело приесться и стать родным, хотя было и впрямь крошечным: всего одна спальня, кухня да туалет – всё самое необходимое и по минимуму. Но Ойкава любил каждый его уголок: любил кровать, в которой просыпался по утрам с Иваидзуми под боком, любил кухню, которая пахла блинами и вафлями в три часа ночи, любил душ, в котором парни делали всякие непристойности (ими, надо признаться, они занимались в каждом углу дома, поэтому каждое местечко, даже стол на кухне, пахли их смешавшимися ароматами), любил веранду, куда Хаджиме уходил курить, а Тоору сонной плёлся за ним, завёрнутый в пушистое одеяло (и как только бывший ас команды мог выносить весь этот холод в одной майке?). Они уже давненько успели обжить этот дом: в холодильнике лежали любимые фрукты Ойкавы и все ингредиенты для яичницы, которую Иваидзуми не перестал есть каждое утро даже спустя все эти годы (повёрнутый на белковом балансе шизик), на террасе стояла переполненная окурками пепельница, в шкафу был беспорядок из вещей Тоору, который уверенно залезал на сторону Хаджиме, сколько бы тот ни боролся с ним, на тумбочке в прихожей стояли фотографии в рамке и ключи с брелоками пришельцев, а в книжном шкафу стояли книги Иваидзуми по медицине.       Иногда Ойкава задавался вопросом, как же они уедут от сюда? Им придётся забрать все эти вещи, но это не самое страшное, по сравнению с тем, сколько воспоминаний им предстоит просто выбросить, заставить их лететь по ветру, как тот, что сейчас забирался под его плотное одеяло. Хаджиме всё говорил по ночам, обнимая Тоору за спину, что они не выбросят эти воспоминания, они сохранятся в сердцах и головах, в фотографиях и сувенирах, но связующий не верил. Ему казалось, что, когда они уедут, жизнь вернётся в прежнее русло и никогда больше не станет прежней, беззаботной и мирной, какой он хотел бы её видеть, и в этом вся разница. Ойкаве хотелось чего-то обычного, чего-то простого, а не того, что существовало там, в Токио, что за эти месяцы успело позабыться и превратиться лишь в дымку, далёкую и мучающую во снах, заставляя просыпаться в холодном поту и тихо плакать, кусая кулак, лишь бы спящий рядом человек не услышал.       В Токио всё рухнуло за одну ночь.       Ойкава растянул мышцу во время тренировки. Очередной внеплановой, как в те ночи, когда он не хотел возвращаться домой, потому что они с Иваидзуми поссорились. Его увезли в больницу, но был лишь один врач, которому Тоору доверял своё здоровье, и он находился дома, ожидая, когда же связующий вернётся, чтобы вместе поужинать и обсудить ссору. В ушах играла Тейлор Свифт, рассказывая про несчастную любовь, а Ойкава лежал в машине скорой помощи, боясь набрать нужный номер. Он всё же набрал, и Хаджиме примчался быстрее, чем Тоору успел выйти от врача на костылях. Иваидзуми тогда несся, игнорируя сигналы светофоров, хотя вообще-то он очень аккуратный водитель. Забавно иногда думать о том, насколько этот парень грубый, настолько же он и заботливый. Хаджиме, конечно, не изменяя себе, отчитал тогда Тоору за неаккуратность, но в целом Ойкаве было приятно.       Так Тоору оказался на скамейке запасных. Он смотрел, как его команда бегает по полю и играет в игру, для которой он был рождён, и не мог поверить, что следующие месяцы он не будет её частью. Это душило его, ему казалось, что он пришёл на перестрелку с перочинным ножиком. Ойкава был совершенно бесполезен, потому что даже в туалет не мог сходить самостоятельно. Это было не только унизительно, но и отвратительно. Забавно, как просто им удалось забрать его корону, на которую он положил все свои силы. Звание связующего команды просто утекало из его пальцев, потому что ещё чуть-чуть и кто-нибудь другой обязательно займёт его место, и он ничегошеньки не сможет с этим сделать. Он будет просто смотреть, словно зверь в зоопарке, запертый в клетке: его кормят обещаниями, что он вот-вот выйдет на свободу, но стоит кому-то получше прийти, и он уже не будет никому интересен.       Тренер говорил Тоору, что он незаменим. Команда обещала ему, что место останется его. Фанаты ежедневно присылали слова поддержки. Но Ойкава знал, что они все лгут. Незаменимых не бывает, и в волейболе он прочувствовал это, как нигде в другом месте.       Оставалось идти туда, где, Тоору точно знал, его не бросят, не обменяют на безделушку получше – домой, к любимому Иваидзуми. Тот всегда был рядом, даже в худшие ночи, и только он делал всё происходящее чуточку лучше, когда ежедневно тратил по несколько часов на восстановление Ойкавы, помогал ему помыться, натирая кожу вонючим, но любимым гелем для душа Тоору, когда готовил вместо него, помогал одеться, слушая, как связующий по полчаса выбирает одежду, и укладывал чужие волосы. Всё это Хаджиме делал безвозмездно, он был просто рядом, словно маленький островок в бушующем океане, словно маяк, к которому стремишься во время шторма.       Иваидзуми любил Ойкаву безусловно, несмотря на всё то, что любого другого уже давно отпугнуло бы. Он любил так, как любят только в фильмах, сильно и бесконечно долго. Хаджиме знал Тоору лучше других, именно поэтому только он знал, что нужно делать в такой ситуации – он собрал их скромные пожитки из квартиры, которая за годы не смогла стать родной, и увёз на море, не к родителям, в родной Мияги, а подальше от всех, где были только они вдвоём, чтобы очистить голову связующего от ненужных мыслей.       Никто не слышал от них ни слова месяцами. Они редко созванивались с родителями, изредка присылали фотографии и рассказывали смешные истории Матсукаве и Ханамаки, но даже друзья не знали, где именно разместились их школьные сокомандники (это было сделано для того, чтобы те не решились неожиданно навестить сладкую парочку). Ойкава перестал бесконечно обновлять свои социальные сети (это, конечно, удалось не сразу, но через пару недель телефон был полностью забыт и мог оставаться нетронутым несколько дней), Иваидзуми перешёл от электронных книг на бумажные, и полностью игнорировал звонки по работе. Даже ежемесячные выпуски журналов по волейболу и те были заброшены, как что-то ненужное и лишь навевающее неприятные воспоминания. Они оказались вне времени и совсем далеко от реальности. Дни превращались в бесконечно долгие, но от этого не становилось хуже, потому что они нашли мир друг в друге. Оказавшись совсем в другом ритме жизни, где не нужно бесконечно куда-то бежать, а можно остановиться и просто прочувствовать порывы ветра всей кожей, ощутить, как солнечные лучи медленно обволакивают тебя, и вдруг неожиданно даже для самого себя погрузиться с головой в воду, они поняли, как ощущается мир, когда не нужно соответствовать собственным недостижимым ожиданиям.       Дни стали совершенно другими.       Утром они неспешно просыпались в кровати и очень долго лежали, смотря в потолок, на скромную люстру, вокруг которой летали вредные насекомые, они говорили о том, как проведут конкретно этот день. Потом Иваидзуми уходил курить, а Ойкава лежал на боку и любовался человеком, который почему-то выбрал его. В такие моменты он думал, как же ему повезло жить и существовать именно сейчас, не в какой-то другой момент разбросанный по линии времени, а именно в то время, когда на планете жил Иваидзуми Хаджиме. Ему не повезло встретиться с большей частью волейболистов, которыми он восхищался, не повезло встретить Тейлор Свифт, которую любил всем сердцем, и не повезло познакомиться с Одри Хепберн или Мерлин Монро, но вот он здесь, рядом с ним Иваидзуми, и он думает, что большего и не надо, раз он был выбран этим человеком.       Прежде, чем Хаджиме вернётся, Тоору должен был оказаться в душе, иначе тот будет ворчать, но иногда, совсем редко, Ойкава шёл на террасу и ждал, когда же Иваидзуми закончит курить, чтобы вместе пойти в душ. За завтраком, пока Хаджиме стоял у плиты, они включали телевизор, но проматывали все новостные каналы. Они были вне времени, им не хотелось знать, как мир полыхает огнём, в эти дни они были не частью его, они были чем-то другим, совершенно иным, и их маленький домик был не просто другим государством, он был другой планетой, до которой ещё не добрались катастрофы. Нет, они включали музыку, Тоору совершенно нелепо произносил английские слова, полностью меняя смысл слов, и жадно наблюдал, как его парень в одном фартуке готовит завтрак. Будь он здоров, он бы обнимал Иваидзуми со спины и мешал ему делать еду, заставляя ворчать, но его нога неустанно ныла, а потому он просто смотрел, иногда говоря тихое "спасибо". За завтраком они смотрели фильмы, которые шли по телевизору, и Хаджиме жаловался на сюжет, потому что всё это были глупые романтические комедии, совершенно несмешные, как он считал. А Ойкава поднимал на возлюбленного свой чистый, детский взгляд, и всё время спрашивал, бросит ли его Иваидзуми, если он сделает что-то подобное. Ответ был неизменным – нет.       После завтрака они занимались терапией. Тоору всегда канючил, что это надоедает, но вы ведь знаете Иваидзуми – ему сложно сказать нет. А потом они обычно ходили на пляж, где загорали и читали вслух книжки, а вечером возвращались в дом, где, открыв бутылочку вина (которое Ойкава, надо признать, почти не пил), смотрели разные фильмы. В один день кинокартину выбирал Тоору, и тогда они всегда смотрели фильмы про пришельцев и другие миры, в другой день Хаджиме выбирал боевик или ужастик пострашнее и успокаивал связующего, прятавшего лицо ему в шею.       Правда так было не всегда. Большую часть времени, но далеко не всегда. Иногда им приходилось выходить из дома, чтобы совершить покупки. Ойкава всегда ездил с Иваидзуми, хотя с костылями это было проблематично. Он говорил, это потому, что Хаджиме всегда выбирает неправильный шампунь, или молоко, или несвежие фрукты, или ещё что-нибудь, но, конечно, ему просто не хотелось оставаться одному. Они ходили в прачечную, ездили заправить машину, за документами или в книжный. Даже их дни иногда были наполнены рутиной, но это был приятный быт, от которого в душе тепло и уютно, словно кто-то развёл костёр.       В другие дни они решали, что должны посетить рисовые поля, покататься на лошадях, сходить в кафе, как приличные люди (на этом настаивал, конечно же, Тоору), наведаться в театр, или музей, или даже на концерт какой-то местной группы. Их дни были разными, как и они сами. Иногда они надевали смокинги, которые Ойкава настоял взять, и шли в приличное место, где делали вид, что больше не те мальчишки, повёрнутые на волейболе и победах, и рассуждали о смысле картины или о черной морали спектакля, а в другие дни они надевали обычные шорты с футболками и пили в барах, знакомясь с местными жителями и слушая самые удивительные истории про это место, которые почти наверняка не были правдивыми. Они терялись в лесах, где устраивали пикники и мыли лица в холодных ручейках, и Тоору рассказывал сказки, которые помнил ещё из детства, а Иваидзуми ловил жуков, прямо как когда они были ещё детьми, и потом выпускал их на волю, помогал Ойкаве снять обувь, чтобы тот мог промочить стопы в прохладной воде. Они отрывались под музыку неизвестной группы с похабным текстом, чувствуя себя стариками в толпе подростков, а потом лежали на капоте машины и смотрели на звёзды. Они ходили за мороженым посреди ночи, и играли в карты дома, в которых Ойкава неизменно одерживал верх, и думали, не завести ли им собаку.       Но бывали дни не такие красочные на события. В такие дни они ссорились. В такие дни обычно шёл дождь. У Тоору даже появилась примета – если небо серое, значит сегодня их не ждёт ничего хорошего. Надо признать, ссоры становятся обыденным делом, когда вы общаетесь столько же лет, сколько общались Ойкава с Иваидзуми, но они по-прежнему делают больно. Есть в них привкус соли, как у блюда, которое не по вкусу, но ты слишком стесняешься попросить унести его и принести другое. Со временем и это блюдо становится неплохим, возможно, даже почти хорошим. Ссоры по мелочи – самые обидные. Не помыл посуду, встал позже положенного, не выполнил обещание, сказал лишнее грубое слово, сделал глупость, раскричался или сжёг ужин – мелочи, их так много, что начинаешь в них тонуть, забывая истинный вкус блюда, словно вкусовые рецепторы отказываются работать из-за большого количества соли, она обжигает нёбо и путает правильное с неправильным. Кажется, что лучший ответ на грубость – это такая же грубость. Иногда по-настоящему важные вещи просто теряют смысл за всем тем, о чем ты не говоришь, и сорваться получается только на том, кто рядом, потому что рядом нет никого другого. Правильно это или нет, а вещи обстоят именно так.       В такие дни обычно идёт дождь, и он делает всё только хуже, словно мир посерел. В душе, как и на улице, шторм, постоянно холодно, и тянет зарыться в любимые объятия, но ты не можешь, потому что сомневаешься, хочет ли он того же. В такие дни Ойкава с Иваидзуми почти не говорят, но любовь остаётся в самых незаметных мелочах: Хаджиме делает Тоору чай, Ойкава приносит Иваидзуми свитер, Хаджиме выходит на улицу покурить, чтобы Тоору не дышал дымом, Ойкава делает музыку потише, Иваидзуми готовит еду на двоих. В такие дни любовь всё ещё витает в воздухе, и пусть если они заговорят, то снова раскричатся, как в лучших традициях испанских фильмов, будут бить посуду и плакать, но никогда не уйдут. Не потому, что уходить некуда, а потому что сами этого не хотят. И в этом, наверное, весь смысл – оставаться, даже когда причин для этого, казалось бы, нет.       Иваидзуми не идеальный, Ойкава знает это, как никто другой, но Тоору любит его нежно, всем сердцем, и знает, что его любят в ответ. В мире нет идеальных людей, и даже всеми любимый Ойкава Тоору со своими тараканами в голове. Они не подходят друг другу. Надо признать, что они слишком разные, а кто не согласится с этим, будет вруном, и пусть отрежут ему его поганый язык. Но они стараются, а это, ни много ни мало, но важно.       Ойкава уверен в Иваидзуми, а это именно то, что определяет счастливые отношения.       Он знает, что в комнате, полной людей, Хаджиме всегда пойдёт именно к нему. Не потому, что бывший ас Сейджо асоциальный или не может найти других друзей, а потому что во всём мире нет человека, с которым Иваидзуми хотел бы поговорить больше, чем с Тоору, и он никогда не оставит своего лучшего друга детства одного. Ойкава не сомневается, его тихий плач в ночи не оставят без внимания, он будет услышан, когда это нужно, его всегда успокоят и ему всегда помогут. Тоору уверен, он убеждался в этом много раз, что именно Хаджиме знает его, как облупленного, поэтому даже его лживые утверждения, что всё в порядке, будут восприняты исключительно так, как они есть – как мольба о помощи. Ойкава помнит, кто именно находился с ним рядом в самые сложные, самые неприятные моменты в жизни, кто защищал его в старшей школе от хулиганов, рискуя получить лишний синяк, и кто терпел все его выходки в средней и старшей школах, и он ценит то, что ни разу, ни одного чертового раза Хаджиме не отвернулся от него, не бросил, не оставил позади. Он всегда был рядом, даже когда Тоору не было рядом для него. И все его фразы Иваидзуми знает наизусть и всё равно слушает, удивляется и воспринимает, словно не знает концовки душераздирающей песни.       Их отношения совсем не похожи на песню, потому что ни одна песня не может описать всех тех чувств, что Ойкава испытывал по отношению к Хаджиме: иногда тот его бесил, частенько заставлял расстраиваться, зачастую веселил, порой даже заставлял умилиться, но абсолютное большинство времени он удивлял, словно Тоору знаком с ним лишь двадцать секунд, а не двадцать лет. И Ойкава был уверен, что Иваидзуми никогда не изменится, останется таким же, как много лет тому назад, когда давал Тоору затрещины за какую-нибудь глупость (не сказать, что тот этого не заслужил). И Ойкава тоже никогда не изменится – навсегда останется королевой драмы, эгоистичным трудоголиком, который душу готов отдать Сатане за успех. И они не просто привыкли друг к другу или смогли полюбить это, просто сущность другого человека въелась им в кожу, стала неотъемлемой частью, словно рука или нога, а без них прожить, конечно, можно, но того факта, что ты инвалид, скитающийся по миру в поисках успокоения, не избежать никак.       Так что называйте это, как хотите, да, называйте это, как пожелаете: лучшие друзья, братья, коллеги или даже возлюбленные. Это не изменит того факта, что они будут рядом друг для друга, даже если твердь разверзнется, и наружу полезут демоны прямиком из преисподней.       Ойкава любит в Иваидзуми абсолютно всё. Он любит, что тот, словно земля, спокойный и рассудительный, а ещё твёрдый и уверенный в себе, что ничто не может заставить его изменить своё мнение, кроме Тоору, который каким-то волшебным образом нашёл к нему подход. Он любит, что Хаджиме, словно вода, предпочитает течь по течению, что он всегда может подстроиться, понять, вписаться. И живёт он скорее, как получится, нежели так, как твердят другие. Уехать на другой конец Японии, потому что Ойкаве это нужно? Бросить работу, город, уже привычный и родной, который знаешь, как свои пять пальцев, друзей и семью, и уехать за тысячи километров, потому что так будет лучше для Тоору? Оказаться там, где, как он думал, он никогда не окажется, потратить все сбережения, лишь бы Ойкаве стало лучше? Иваидзуми сделает это, не задумываясь лишний раз, и этим он прекрасен. Тоору любит, что Хаджиме, словно огонь, пылкий и громкий, что он не боится дать затрещину, когда это нужно, и в то же время он будоражит воображения и вдалбливается в Ойкаву, как в последний раз, каждый раз доводя до такого оргазма, который сложно представить, что ты когда-нибудь испытаешь. А ещё связующий любит, что Иваидзуми, словно ветер, парит где-то высоко в облаках, навевая холод, всегда в себе, в своих мыслях, но вниз спускается только ради Ойкавы, всегда рассказывает ему то, о чем думает, ничего не утаивает. Честный, словно это его личная религия.       И то, как Хаджиме любит Тоору, заставляет любить его ещё сильнее.       Иваидзуми любит так, словно нет ни вчера, ни завтра, словно это последний день, когда они вместе, словно завтра обещали конец света. Он покупает цветы просто так, просто потому что Ойкава их любит. Он научился готовить кофе с лавандой, потому что он нравится связующему. Он покупает всё, что связано с пришельцами, потому что Тоору одержим ими, как малый ребёнок. Он терпит по утрам песни Тейлор Свифт, потому что они поднимают связующему настроение. Он выходит покурить на балкон даже в самую плохую погоду, потому что Ойкава не любит этот запах. Он часами выбирает с Тоору одежду в магазине, потому что для Тоору это важно. Он ходит в театры, музеи и на концерты, потому что Ойкава любит светскую жизнь. Он делает фотографии, хотя ненавидит фотографироваться, просто чтобы Тоору было что запостить на свою страничку в социальной сети. Он читает все книжки про пришельцев вслух, потому что у Ойкавы болит голова, когда он долго сосредотачивается на тексте (возможно, это лишь отговорка). И он никогда не ревнует Тоору, даже когда для этого есть все поводы, потому что бесконечно сильно доверяет своему возлюбленному.       Поэтому называйте это, как хотите, да, называйте это, как пожелаете, но покуда у Ойкавы есть Иваидзуми, всё остальное не имеет никакого значения.       Тоору совершил много ошибок, словно прошёлся по списку грехов: он был жаден, горделив, завистлив, похотлив, грустен и гневен. Ему всё не хватало внимания к своей персоне, и он делал этим больно Хаджиме. Его гордость и зависть играли рука об руку, и он срывался на тех, кто совсем этого не заслужил. Он слишком часто переходил черту, которую теперь хотел бы забыть, просыпаясь в постелях тех, кто не был Иваидзуми, потому что слишком боялся признаться. Ему было грустно с поводом и без, потому что он не мог контролировать собственные эмоции, и, сказать по правде, с годами это не прошло. А ещё он злился сверх меры, потому что по-другому никто не научил его реагировать. Ойкава Тоору ещё ребёнком купил себе билет в ад.       Но его мечты выросли вновь во время этой маленькой поездки, пусть и полностью обросли шипами. Тоору так и не научился спать спокойно, под его подушкой всегда лежит нож, и он готов к тому, что однажды кто-то ворвётся в этот маленький домик и разрушит его счастье. И Ойкава приготовился защищать его. Нет, он поклялся защищать его. Что бы ни произошло, кто бы ни ворвался в дверь, выбив её с ноги, связующий хочет, чтобы Иваидзуми знал, Ойкава готов к драке. Если однажды всё это полетит к чертям, Тоору будет тем, кто будет сражаться до последнего, чтобы спасти то единственное, что позволяло ему дышать.       Иваидзуми оказался как никогда прав, забрав Ойкаву в эту поездку – Тоору ещё никогда не чувствовал себя более живым. У него было ощущение, что они вдвоём просто взяли и заколотили окна во время бури. Буря стихла, всё пришло в норму, и люди снова высыпали на улицы по своим делам, но только не они. Они остались внутри, словно мир был опасен, а внутри – спокойно и комфортно. Так и было. Свет пробивается сквозь доски, напоминая о реальном мире, но они лежат в кромешной темноте, которая ещё никогда не была так прекрасна.       Они знают лишь то, что ничего не знают.       Будет ли завтра лучше? Не случится ли очередной шторм, который разворотит привычный быт, вынимая внутренности наружу? Будет ли светить солнце или на город опустится вечная тьма? Они не знают этого, поймите, они не могут быть уверены. Но вот, что они знают, так это тела друг друга, словно свои собственные. Они уверены друг в друге, уверены, что поступят именно так и никак иначе. И пока они лежат на этой большой перине и обнимают друг друга, заколоченные окна и ветер, влетающий в форточку, не играют большой роли. Потому что для них этот маленький мирок – не игра, это не шутка, это не временно, это продлится очень долго.       И всё это построено не на надежде, не на простой игре разума, который хочет видеть всё именно таким и не каким другим. Всё это построено на сотне воспоминаний, которые длятся долгую жизнь, что они разделили на двоих.       Всё это было выстроено в тот день, когда у Ойкавы прошла нога. Тогда они провели весь день на ногах, посещая самые разные места, зная, что этот внеплановый отпуск должен подойти к концу. И они сидели на пляже, когда солнце уже пару часов, как скрылось за горизонтом, и Иваидзуми развёл костёр, чтобы Тоору не мёрз, после долгого купания, в котором отказывал себе из-за ноги. Над головами сияли звёзды, дул лёгкий ветерок, и костёр окрашивал в золото тот маленький участок земли, где они решили присесть. Хаджиме подкидывал ветки в огонь, а Ойкава просто наблюдал за этим зрелищем, но ничто не могло сделать его счастливым, потому что прекрасная сказка вот-вот должна была подойти к своему логическому завершению. И Тоору думал, что не хочет ничего так же сильно, как снова играть в волейбол, но он хотел – хотел остаться здесь и больше никогда не возвращаться, хотя знал, что это невозможно.       И тогда он сказал то, что хотел. Ойкава часто так делал – какое дело, что подумают люди, если эти слова высечены у тебя в сердце? Другие не понимали его, но вот Хаджиме… он всегда, всегда понимал Тоору, даже когда совсем не хотел этого.       — Давай останемся, — прошептал это так тихо, что сам мир замер, чтобы Иваидзуми мог его услышать.       Хаджиме даже не дёрнулся, когда Ойкава нарушил тягучую, словно жвачка, тишину. Только продолжал палкой перебирать костёр.       — Мы не можем, Кава. Мы должны вернуться, — его голос строгий, но то, как он не смотрит на Тоору, говорит само за себя – Иваидзуми тоже не хочет возвращаться в Токио. — Мы сделали здесь всё, ради чего приехали. Тебе больше не нужна реабилитация.       — Ива-чан, я не прошу тебя спасать тебя, но, пожалуйста, убеги вместе со мной от того мира, где нам обоим плохо! — Неистово кричит это и тянется рукой к Хаджиме, который тут же её хватает, поглаживая большим пальцем холодную ладонь. — Пожалуйста… — молит, и горячие слёзы текут по его щекам. — Хотя бы до осени.       Иваидзуми молчит. Он только поднимается со своего места и садится рядом с Ойкавой, обнимая того за плечи. Тоору утыкается ему в шею и плачет от того, как сильно он не хочет, чтобы всё это заканчивалось. Ему кажется, что там, в их большой квартире, всё уже не будет так, как прежде. Он боится возвращаться в мир, потому что там они далеко друг от друга. Возможно, это по-детски, возможно, ему пора повзрослеть, возможно, он просит слишком многого, но он не может бороться сам с собой.       Иногда глупости делают даже взрослые.       — Хорошо. Но только до осени.       И так они оказываются здесь – сидят на веранде, Иваидзуми облокотился о перила и курит, смотря на море, а Ойкава завернулся в плед и залез на стул с ногами, прячась от злостных порывов ветра. На улице дождь, и Тоору даже не сомневается, из-за чего они поссорятся в этот раз. Но связующий не хочет ссориться, потому что мир вокруг них и так похож на большущий кусок дерьма.       Дело даже не в том, как Ойкава жил последние месяцы, а в том, как он жил всю жизнь до этого. Ему постоянно дышали в спину, уверяя, что он должен стараться каждый день всё больше, выкладываясь не на сто, а на все сто двадцать процентов, даже если это означает, что такими темпами он скончается к тридцати годам. Тоору каждый день видел, как люди замахиваются, чтобы ударить его в прямом и переносном смыслах, и испытывал страх от каждого движения в свою сторону. Он терпел истерики и сам стал истеричкой, эдакой королевой драмы, потому что это всё, к чему он привык, но это было нездорово, это было неправильно, и он предпочел бы найти другой способ выпускать эмоции. Ойкава ежедневно наблюдал, как шуты притворяются королями, а его самого раздевают из королевских одежд и одевают в шутовские, превращая в одну большую шутку. Вся эта плеяда из гордости и достижений превратилась для людей в показуху, во что-то, на что можно посмотреть, словно это какой-то спектакль, но это не спектакль, жизнь Тоору не спектакль, и он сам не актёр, пришедший на потеху публики, чтобы в него кидались помидорами.       Но это всё исчезло. В последние месяцы это осталось там, в Токио, и сейчас, когда Ойкава смотрит в глаза Иваидзуми, он не чувствует ни страха, ни горечи, ни злости. Сейчас он уверен в завтрашнем дне так же, как он уверен в своём партнёре, но так не будет в Токио. В Токио все эти шуты, королевы драмы и актёры вернутся, заставляя Тоору надеть маску, которую он больше не хочет носить. Когда они приехали в этот домик, связующий выбросил её в помойку, и сейчас не уверен, что сможет найти её, а, если и найдёт, придётся ли она ему по размеру? Кажется, за эти месяцы изменилось столько всего, что уже не вернуться к началу. Кажется, за эти месяцы Ойкава повзрослел, стал другим человеком, более осмысленным и спокойным, которому больше не нужно никому ничего доказывать. Кажется, за эти месяцы изменился сам мир, и Тоору больше в него не вписывался, словно кусочек паззла из совсем другой картинки. Кажется, за эти месяцы связующий разучился совершать ошибки, и он больше не может вернуться в мир, где этих ошибок слишком много.       Ойкава знает, когда он вернётся, он будет совершать одни и те же ошибки раз за разом. Он снова вернётся к неправильной версии себя. К той, которая делает глупости, перерабатывает, изматывает собственное тело, грубит, строит планы, а потом сама их разрушает и всё думает, думает и думает, не имея сил остановиться. Тоору пытался сжечь эти мосты долгие месяцы, пока прятался от реальности в их маленьком домике, но одни и те же ошибки настигают его каждый раз, и он совсем не учится.       Но, по крайней мере, Ойкава сделал одну вещь правильно, да, он смог сделать правильный выбор, когда из огромного количества своих поклонников выбрал непримечательного, грубого, ворчливого Иваидзуми, лучшего друга детства. И сейчас он рад, что скрывается от реальности под замками из одеял и оглушительно громко смеётся именно с этим человеком, потому что ни с кем другим этого не получилось бы. Потому что никто другой не стал бы вместе с ним читать похабного Декамерона, так как верит в силу средневековой классики, как другие верят в бога. Потому что никто другой не согласился бы слушать про пришельцев и космос, словно Тоору и правда хоть в чем-то из этого разбирается. Потому что никто другой не стал бы покупать любимые цветы Ойкавы, или конфеты, или украшения, и отказался бы делать маски для лица. Потому что любой другой отказался бы сидеть на крыше в три часа ночи и пить вино, наблюдая за звездопадом. Потому что никому другому Тоору не верит так, как Хаджиме, словно тот его брат.       Да, в одном Ойкава не ошибся, потому что карие глаза Иваидзуми освещают ему самую тёмную ночь.       Потому что Хаджиме, словно мечта, пришедшая из самых утопических мечт Тоору. Потому что бывший ас Сейджо, словно огонь, с виду спокойный и рассудительный, но прикосновение к нему стоит ожогов. Потому что Иваидзуми, словно гора, несгибаемый и такой высокий; забраться на его вершину почти нереально, и стоит стольких усилий, что любой другой уже давно сдался бы, но только не Ойкава. Потому что Хаджиме, словно море: в один момент он бушующий и страшный, охваченный самой естественной силой стихии, топит в своём гневе, заставляя захлёбываться в слезах; а в другой момент он спокойный и обволакивающий, и в его объятиях не страшно оказаться в пучине, потому что только так можно увидеть всё то самое удивительное, что скрывает его сердце. В конце концов, потому что Иваидзуми, словно ветер, иногда он бывает холодным и пугающим, склоняющим даже самые толстые стволы к земле, а иногда он бывает единственным, что приносит прохладу в жаркий день, и только он один может дать вдохнуть свободно.       И Ойкаве всё равно, как вы это назовёте: любовью, привязанностью, привычкой или даже последним вагоном уезжающего поезда – в самом конце, Тоору всё равно, где он окажется, если это будет рядом с Хаджиме.       Потому что их чувства давно вышли за рамки слова "любовь", они стали чем-то гораздо большим, чего не понимает никто, даже Матсукава с Ханамаки, которые видели всё развитие их отношений. Потому что эта любовь появилась очень давно, гораздо раньше, чем они поняли свои чувства, и намного раньше, чем они родились. Эта любовь витала в воздухе, ждала, когда же родятся люди, подходящие для этой великой миссии. Эта любовь не исчезнет ни когда они расстанутся, ни когда они умрут. Эта любовь вечна. Вчера, завтра, сегодня – не имеет большого значения, потому что вот они чувства, которые со всех сторон идеальны. Люди так не привязываются друг к другу, и никто не способен понять, через что именно они проходят, потому что, когда ты прожил всю жизнь рука об руку с кем-то, это ощущается совсем по-другому. Нет вещей, которых они не знают друг о друге, и всё же они не перестают удивляться друг другу каждый день жизни. Потому что про такую любовь не пишут в книжках, не рассказывают в стихах, не поют песни. Такую любовь можно ощутить раз в жизни, и важно лишь то, сможешь ли ты её удержать.       Так что называйте это, как хотите, да, называйте это, как пожелаете, но сути это не изменит.       Ойкава хочет вытатуировать имя Иваидзуми у себя на шее. Тоору хочет носить кулончик с инициалами возлюбленного. Он хочет, чтобы у него было ежедневное напоминание о том, к кому он возвращается домой и ради чего всё это вообще было затеяно. И всё это не потому, что Хаджиме присвоил Ойкаву, нет, просто Иваидзуми единственный, кто по-настоящему знает Тоору, и в этом, если позволите такую вольность, весь смысл.       Именно поэтому они сейчас здесь – не веранде в маленьком, богом забытом городке, где все магазины можно пересчитать по пальцам двух рук, а дорог так мало, что жители предпочитают ходить пешком. Ойкава завёрнут в два одеяла и активно избегает взгляда Иваидзуми. Хаджиме стоит с сигаретой в руках и смотрит то на Тоору, то на дождь, который уверенно гонит волны к их порогу. Они на грани новой ссоры, и связующий так этого боится, что предпочёл бы сейчас убежать обратно в кровать, но он знает, что это никогда не останавливало Иваидзуми. Не остановит и в этот раз.       Поэтому Ойкава лишь посильнее запахивает одеяло на шее, чтобы грубые порывы ветра не вызвали у него ангину, и молчит, словно маленький ребёнок, которого отчитывают.       — Я пообещал тебе, что мы останемся здесь до осени, пора бы и тебе выполнить своё обещание, — Иваидзуми задумчиво прикладывает сигарету к губам и смотрит вдаль. Он так спокоен, наблюдая за бушующей стихией, что выглядит очень уж странно, но на лице Тоору это вызывает грустную усмешку – Хаджиме всегда успокаивал шторм.       — Я не хочу, — бубнит себе это под нос, натягивая одеяло на голову. Наверное, сейчас он выглядит смешно, но это лучше, чем мёрзнуть.       Иваидзуми тяжко вздыхает.       — Ойкава, мы должны вернуться…       — Ты так сильно скучаешь по работе?! — Выкрикивает это злобно, слегка высовывая нос из-под одеяла.       — Да, — пожимает плечами, словно это очевидно, стряхивая пепел в пепельницу.       — Ты не рассказывал об этом, — обиженно утирает нос от соплей. Ойкава даже не думал, что Иваидзуми может быть здесь плохо. Он-то думал, что Хаджиме чувствует то же, что и он, а он, оказывается, остался здесь только из-за Тоору. Обидно.       — Я люблю лечить людей, — снова пожимает плечами, улыбаясь куда-то в дождь.       — Вот и живи тогда с ними, — ворчит, пряча нос в одеяло.       Иваидзуми долго смотрит на Ойкаву через плечо, о чем-то думая, а потом берёт пепельницу и садится на стул рядом со связующим. Тот наигранно отодвигается подальше, специально не смотря на Хаджиме.       — Ты же знаешь, я не это имел ввиду, — тянется рукой к голове Тоору, чтобы погладить по волосам, но связующий уверенно уходит от ласки. — Разве ты не скучаешь по волейболу?       — Скучаю, — обиженно бубнит себе под нос, не желая этого признавать.       — Разве ты не хочешь вернуться на поле? — Снова эти вопросы, на которые Иваидзуми уже знает ответ.       — Хочу, — снова недовольное ворчание в ответ.       — Разве ты не любишь свою команду?       — Люблю.       — Тогда в чем проблема, Кава? — Наставительный тон, как у родителя. Тоору его не любил.       — Там всё будет… по-другому, — он смотрит в пол, играя пальцами ног под одеялом. Это помогает справиться с тревожностью.       — Почему ты так в этом уверен? — не наседает, а задаёт все вопросы максимально аккуратно и нежно, потому что и правда хочет знать, что у Ойкавы в голове. Иногда даже Иваидзуми бывает нежным, хотя у него это, конечно, получается коряво.       — Потому что мы там уже были! — Кричит и сам не сразу понимает, что кричит. Через какое-то время успокаивается и снова смотрит в пол, бубня себе под нос: — Там всё не так.       — Но раньше тебе это нравилось.       — А теперь я этого боюсь, — думает, что стоило бы заварить себе кофе прежде, чем идти на холодную улицу. А ещё думает, что этот разговор ему не нравится.       — Чего именно ты боишься? — Ойкава всё же позволяет Иваидзуми взять свою руку. Хаджиме тушит недокуренную сигарету и берёт ладони Тоору в свои, поглаживая большими пальцами кожу.       — Что всё опять будет, как прежде, — всё же не смотрит на возлюбленного, но руки не вынимает и достаточно тяжело справляется с тем, чтобы не заплакать. — Что, если я опять начну перерабатывать? Что, если за время моего отсутствия там всё изменилось? Если они взяли нового связующего, который лучше меня?       Ойкава начинает неистово тараторить, и только голос Иваидзуми останавливает его от бесконечного потока мыслей:       — Стой, стой, подожди! Давай помедленнее, — поднимает одну руку, удерживаясь от того, чтобы не заткнуть Тоору самостоятельно. Вместо этого он берёт подбородок связующего и заставляет посмотреть себе в глаза. — Нет лучшего связующего, чем ты. Они это знают, я это знаю. Почему же ты не можешь этого понять? Они не променяют тебя на кого-то другого.       Ойкава молчит в ответ и только отстраняется, вновь утирая нос от соплей. Он опускает ноги на холодный деревянный пол и начинает выводить незамысловатые фигуры пальцами на поверхности. Отвечать не хочется, да и что он может ответить? Иваидзуми может так говорить, но думает ли он так на самом деле? Конечно, думает, этот дурак всегда говорит правду, но он никогда не был в этом бизнесе. Сегодня ты король, а завтра – шут. И это неизменное правило, и от того, что думает один человек, это не изменится.       — В любом случае, — Хаджиме откидывается спиной на стул позади себя и смотрит в даль, доставая из пачки новую сигарету. — У тебя всегда буду я, чтобы остановить от безумства. Если понадобится, я снова увезу тебя сюда, а пока мы должны вернуться.       — Почему ты так сильно хочешь вернуться? — Настало время Ойкавы задавать неудобные вопросы.       — Из-за тебя, конечно же, — улыбается прямо в сигарету. — Ты любил ту жизнь гораздо больше меня. Любил Токио, любил его ритм, любил людей, кафешку рядом с нашей квартирой, большое количество музеев, театров и клубов. Ты любил всё это, тебе лишь надо напомнить об этом.       — Мне кажется, я так сильно изменился, что больше не люблю всё это, — ложится на плечо Иваидзуми, наплевав на запах сигаретного дыма. И совсем не важно, что по отдельным вещам Ойкава и правда скучает.       — Я тоже в списке этих вещей?       — Конечно же нет! — Смеётся, ударяя возлюбленного в плечо.       Они долго молчат, так и застыв в одной позе, только Хаджиме периодически подносит сигарету к губам. Дождь почти закончился, но они наблюдают за последними падающими каплями, словно загипнотизированные. В этом есть своё спокойствие. Их отношения начались осенью, символично, что они проводят отпуск в это же время года. Хотя, наверное, так кажется только Ойкаве, Иваидзуми обычно не обращает на такие вещи внимания. Тоору грустно уезжать, но он успел свыкнуться с мыслью, что всё когда-то подходит к концу. Главное, чтобы отношения с Иваидзуми не подошли к концу.       — Думаешь, мы сможем вернуться к прежней жизни? — Ойкава шепчет это куда-то в плед.       — Уверен, спустя всего три дня я буду разыскивать тебя по всем барам Токио, названивая твоим сокомандникам, — Иваидзуми говорит это, уткнувшись в макушку Тоору, и они оба смеются.       — Эти пару месяцев были как сказка, — пытается поймать пальцами капли, стекающие по крыше.       — Я знаю, — кивает, целуя макушку Ойкавы. — В Токио начнётся другая сказка. Она тебе тоже понравится.       — Обещаешь приезжать сюда на каждый отпуск? — Поднимает глаза, полные надежды, на возлюбленного.       Иваидзуми тихо смеётся.       — А тебе не надоест это место?       — Нет, не думаю, — улыбается, вновь пристраиваясь на плече Хаджиме.       — Хорошо, обещаю, — тушит сигарету и поднимается со стула, протягивая руку Ойкаве. — Пойдём в душ, согреемся.       Тоору подлетает с места, хватаясь за ладонь Иваидзуми, и они вместе бредут в дом, оставляя свою сказку позади.       Называйте это, как хотите, да, называйте это, как пожелаете: сказка, новелла, рассказ или притча, но Хаджиме и Ойкава пообещали себе изредка возвращаться к этому этапу своих жизней.