Под серым небом.

Ты мой бесконечный выбор, и часть этой истины парит в самом центре Вселенной, и там, любовь моя, действительно… Place de la Comedie (Плаз дэ ля Комеди) или же Площадь Комедии занимает ценное место в истории. Но оно становится ещё ценнее от понимания, от тех воспоминаний, которые несёт в себе. Ведь именно это место подарило двум бьющимся сердцам успокоение, оно одарило их друг другом. *** «1950 год 1 мая — в Китайской Народной Республике запрещаются полигамия, детоубийство и браки в детском возрасте». — перелистывая с одной стороны на другую, читает монотонным голосом события, происходящие в мире, в котором он живёт. На мятых листах бумаги, где сверху большими пропечатанными буквами виднеется яркая, бросающаяся в глаза надпись «L'Humanité». Люмонтье — в переводе с французского «Человечество». «Этого понятия так не хватает в нынешнем мире, — думает, чуть произнося вслух, едва шевеля губами, юноша, смотря на обстановку вокруг себя. — Люмонтье. Люмонтье, Люмонтье… — люди бегут, табунами люди бегут в разные стороны, оббегая его, не замечая. Он продолжает суматошно перебирать на своём языке, вкушая каждую букву этого неуловимого понятия. — Люмонтье…» — у всех свои дела, своё время, спроси абсолютно любого, кто там был, видел ли он… Парнишка сидел у дверей в кофейню, на нём был безупречный тёмно-синий пиджак — дорогая ткань, идеальная посадка. Но воротник сбился набок, а галстук был ослаблен. Будто утром он одевался на автомате, не глядя. Он потерянно смотрел в никуда, возможно, пытался разглядеть свет в своём будущем, которое так спонтанно изменилось сегодня утром. Кофе давно остыл в чашке — Тэхён даже не притронулся к нему. Мимо сновали официанты с подносами, где-то за спиной звенела посуда и перешёптывались гости. Но для него всё это звучало как сквозь вату. Он откинулся на спинку стула, запрокинув голову так, что взгляд упёрся в потолок веранды. Плечи его были расслаблены, но пальцы — нет. Они жили своей жизнью: сжимали, разжимали, комкали бумагу — механическое, почти бессознательное движение, которое выдавало его страх лучше любых слов. В одной руке у него было несколько серых листов свежей утренней прессы, а в другой руке виднелся злосчастный конверт, от которого дрожь поселилась в теле. Этот свёрток бумаги в правой руке юного бедолаги уже опустел, ведь его содержимое в идеале хотелось сжечь и забыть как страшный сон, но, к сожалению, оно лежало на столике перед глазами. В сотый раз пробегая по кривым напечатанным строчкам, он читал слово за словом, словно пытался уловить смысл, который понял и так с первого раза, хотел заметить то, чего не заметил, увидеть то, чего нет. Каждый раз перечитывал с любопытством, в сердце храня юную надежду, мечтал, что эти строки ложь. На листе папируса в правом нижнем углу виднелась яркая красная печать, из-за неё коленки тряслись, ведь это являлось как бы галочкой на смертном приговоре. Глаза бегали сверху вниз, ползая по уже наизусть известной надписи: «Уважаемый Виальдо Ким Тэхён, просим вас в срочном порядке, в связи с внешними обстоятельствами наших дипломатических друзей в Южной Корее, прибыть в ближайший пункт на сборы в армию до 03.05.1950. Это приказ!» Виальдо Ким Тэхён — непростой случай. Его нельзя описать парой предложений. Целой истории не хватит, чтобы обычный, незнакомый с ним человек познал всю или даже малую часть его. Виальдо неописуемый, необъятный, только лишь сам дьявол знает, что находится у него на уме. Многие приближённые люди до сих пор гадают, не понимают, знать не знают, что он таит в глубине души своей. Он родился в знатной дворянской семье, никогда не знал никаких забот и проблем. Тэхён был из тех детей, про которых говорят: «родился с золотой ложкой во рту». Люди, окружавшие эту семью, смотрели и зловеще выпускали со своего прогнившего от злобы языка ядовитые слова в сторону этого малыша. Говорили, что сядет на шею своим родителям, злобно про себя пуская смуту зависти в свой и без того недалёкий разум. Тайно, в глубине души надеясь, что так оно и случится, чтобы в конечном итоге можно было посмеяться над их большим состоянием, которое так и не смогло вырастить достойного человека. Но как ни странно, каким бы Тэхён ни вырос, сознание этих людей так и строило бы из него выродка своих же любящих родителей. Родные всегда намного глубже понимали и чувствовали его. У мальчика были замечательные бабушка и дедушка, с которыми он мог месяцами пропадать в маленьком домике на берегу небольшой, но неописуемо красивой речушки. Она была скрыта от глаз туристов; даже люди, которые с рождения жили там, не знали о существовании этого волшебного места. Её название происходило от её красоты: «éclatant» — сверкающий, яркий, блестящий. Одно из самых красивых французских прилагательных полностью подходило для её описания. Экланте была магической, словно заколдованной; каждый, кто там побывал, навсегда запомнил эту шумную, озарённую реку. Вот и у Тэхёна по сей день хранятся воспоминания, душа трепещет от памяти той ласки, которой его одаривали изо дня в день бабушка, дедушка и Экланте. Они зародили в нём то доброе, наивное и чистое сердце ещё в юной груди мальчишки. Родители ни на шаг не отставали от своих предшественников, любили и продолжают любить своего неповторимого сына. Кто бы что ни говорил, ничто не способно посеять смуту в их кристально чистой любви. Любящие, родные люди ни на один миг, ни на единый миг даже представить, подумать не смели о том, что их кровинушка какой-то не такой, всю жизнь внушая и опровергая все гнилые слова, сказанные в его адрес. Он верил. Юный мальчишка старательно верил во все те сладкие речи о нём самом. С каждым днём пытался изо всех сил не упустить эту тоненькую нить, не замечая, как сам же в это время держался на грани своих сил. Люди разрывали маленькое сердце, ходили по душе и угнетали, угнетали, угнетали. В его изумрудных глазах тонули звёзды, сам он светился маленькой звездой. Мальчик всегда задавался вопросом: почему звёзды с неба падают? Но со временем, и без всякой науки, он смог ответить на этот вопрос. Звезда погасла. Глаза — зелёные, как лоно природы — померкли, превращаясь в бездну ночную. И по сей день юноша хранит вопрос, который терзает его: не понимает, за что в столь ранний срок его тогда убили? Возвращаясь глазами и заново пробегая вновь и вновь по уже известным строкам, он всё ещё перечитывает, не решаясь ни на одно маленькое действие, будто от этого может разрушиться что-то ещё в его и без того поломанной судьбе. Какое-то время продолжает наблюдать за неизменным положением французских букв, резко подскакивает и суматошно начинает собираться. Ведь, о да, он нашёл выход. Он подумал, что нашёл выход. Забегая в кабинет отца, он то и делал, что пытался отдышаться, размахивая конвертом с неприятным содержимым. Он замер на пороге, тяжело дыша. Одна рука всё ещё сжимала конверт, вторая упиралась в дверной косяк, будто без этой опоры он бы упал. Взгляд метался по комнате — от отца к гостю и обратно — и нигде не находил покоя.  Отец сидел в одном из резных кресел, что стояли у стены — не в своём рабочем, а в гостевом, рядом с тем мерзким человеком. Он был напряжён: пальцы сцеплены на колене, спина прямая, но взгляд… Взгляд отца избегал Тэхёна.  Комната была роскошной, с намеками на эпоху Людовика XIV (вторая половина XVII века). Но была гораздо меньше по размеру, ведь и статус имел менее величественный. Всё помещение было из чёрного дерева. В центре стояли кариатиды, что ещё более возвышала владельца. Небольшого размера там же находилась кушетка для приема различных господ, которые уже успели ее облюбовать. Чуть поодаль был расположен небольшой высоты подиум на котором возвышался стол. Он был исключительным, каркас из ели, обильная золочёная резьба, ножки в виде львиных лап. Дубовое кресло словно трон для правителя этих апартаментов. Створки кабинета позади были богато орнаментированы. По обеим сторонам находились изысканно отделанные выдвижные ящички. Все стены были расписаны, и увешаны многочисленными полками на которых виднелись разноцветные корочки книг. «В Эрмитаже хранится исключительной красоты кабинет, исполненный из черного дерева по рисункам Антуана Лепотра, с изображением библейских сцен из истории Иосифа на дверцах с великолепным порталом из кости и черепахи внутри».  — Виальдо, — суровое начало отца немного привело его в чувства, — единственный мой, — обнадёживает, — сколько раз мне надо повторять, чтобы ты наконец усвоил: нельзя заходить ко мне в кабинет без стука! — уже более мягко, но при этом достаточно строго, чтобы почувствовать свою вину, проговаривает отец. Он был не один. На кушетке напротив отца располагался его друг — тоже кореец, чистокровный, как и сам Ким Ли Джан, отец Тэхёна. Но если отец был подтянут и сух, то друг словно раздался вширь: мягкие плечи, тяжёлый подбородок, брюки, которые трещали по швам, когда он менял позу. — Джан, неужели это твой сын? Ему в модельную академию надо, а не в военную! — весьма неприятный гость сидел в кресле напротив отцовского стола, широко расставив ноги и откинувшись на спинку так, будто это его кабинет, а не чужой. Он лениво крутил в пальцах незажжённую сигару и разглядывал Тэхёна с плотоядным интересом, не скрывая его.  Тэхён благополучно не стал слушать, слова этого человека не нуждались в ответе, а лишь в презрительном взгляде.  — Отец, я хотел обсудить кое-что очень се… — Ха-ха-ха, — захохотал надутый мужчина. Сложилось ощущение, будто военная камуфляжная форма на нём лишь для того, чтобы незаметно проникать в магазин хлебобулочных изделий. — А ты не упомянул, что твой юный малец такой красивый на личико, да и фигурка мне вполне подходит. Такой сладкий, что прям тут бы и слопал. — продолжал хохотать как конь, являясь при этом натуральной свиньёй. — Дядя, я думаю, — Тэхён перевёл взгляд на говорившего. Лицо его осталось безучастным, но пальцы, до сих пор сжимавшие конверт, медленно разжались. Он выпрямился, расправив плечи, и сделал шаг вперёд, подальше от двери, ближе к столу. — вам стоит переосмыслить свои потребности в плане еды… — Виальдо! — грозно рыкнул отец. — В последнее время на улицах Монпелье, говорят, пропало много людей. Думаю, я нашёл виновника этого, — с безучастным выражением лица, глядя на этого сеньора, осматривая каждый сантиметр его тела и останавливая свой взгляд на неприятных сальных, ломких, как сено, волосах, произнёс он, не боясь реакции своего отца, ведь он уже не тот юнец, которым можно так просто помыкать. — Ким Тэхён, — до мурашек пробирало, ведь во Франции не принято обращаться к нему иностранным именем. Да и сам Ким младший не любит свою вторую фамилию, его заставили её не любить. — Ким Тэхён, молю тебя, не произноси подобные вещи, худо будет. — Тон отца не изменился, он никогда не меняется. Родитель просто пока не может поднять голос на свою родную кровь. — Отец… — Джан, не ругай сынулю, а лучше объясни ему, кем отныне он является. — Его даже не покорёжило, ни одна морщина из многочисленных на лице не изменила своё положение. — Друг мой, не мог бы ты оставить меня с сыном наедине? Заходи завтра к нам, и уж тогда мы сможем всё обсудить в подробностях. Гость не спеша поднялся, с хрустом потянулся и, проходя мимо Тэхёна, на секунду задержал на нём взгляд. Медленно облизнул губы. Только тогда он вышел, с грохотом закрыв за собой дверь. Тэхён остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Отец медленно обошёл стол, сел в своё кресло-трон, но откинулся не на спинку — наоборот, подался вперёд, положив локти на столешницу. Так они смотрели друг на друга: один — сверху вниз, другой — из полумрака прихожей. — Душа моя, мой родной мальчик, новости, которые принёс нам этот неприятный человек, боюсь, могут омрачить твоё прекрасное личико, посеять печаль в родимых глазках. Но не грузи сердце своё чистое, сразу как услышишь, дай мне шанс объясниться. — Речь была внушающей и предвещала что-то страшное. — Это мой дальний друг Юн Мин Джо. С ним мы ещё служили вместе, а после ухода отца твоего он стал моим приемником, занял моё место. До глубины души удивлён, что этот человек до сих пор держится на этом посту. Немного жаль, что мне пришлось покинуть армию, но без этого у меня не было бы собственной истории, и могу сказать… — Отец, — прервал его рассказ сын. Эта история Тэхёну была очень хорошо знакома, и слышал он её много-много раз и к тому же из разных уст. — Молю тебя, не томи, иначе, боюсь, плохо мне будет от нетерпения. Напряжение росло. Мужчина постарше, сделав глубокий вдох, наконец спустя пару секунд, длившихся словно вечность, произнёс первые строки, уничтожив вязкую тишину, которая ещё больше давила, разрушая семейную атмосферу. — Нежный мой мальчик, — не зная, как начать, начал издалека, — я знаю о конверте, который ты распечатал сегодня утром, и я прекрасно знаю тебя, всё, что ты сейчас чувствуешь и о чём думаешь. Тэхён стоит поодаль и внимательно слушает, нервно перебирает пальцами запутанные, слегка кудрявые иссиня-чёрные волосы, невероятно похожие на отцовские, но при этом такие же нежные и пушистые, как у родной матери. — Ты пришёл ко мне, чтобы просить помощи — не отправлять тебя туда, но я… — Нет… не-е-ет, не говори мне этого… — шокирован, он явно был не готов к такому откровению, не ожидал такого предательства от любимого человека. — Мне ничуть не жаль. Ты поедешь в армию и не просто поедешь — в дальнейшем ты будешь, как твой отец, гордостью южнокорейской армии, ты станешь генералом! — Тэхён в первый раз видел такие глаза своего самого близкого человека. Они не светились, как раньше. С самого детства в них была только любовь, но сейчас её словно что-то перекрыло. Ещё буквально пару минут назад они горели чувствами, сейчас же в них можно уловить нотку… жалости? — Нет! Отец, нет! — на удивление, голос был достаточно спокоен для сложившейся ситуации, лишь дрожь выдавала его страх перед судьбой. — Можешь забыть про это. Я никогда, слышишь? Никогда не променяю свою жизнь на такую никчёмную роль! — С каждым словом мальчик начинал срываться чуть ли не на крик, ведь видел теперь абсолютно чужие глаза, и осознание неизбежного выводило его на эмоции. — Тэхён! — он резко поднялся. Кресло с глухим стуком отодвинулось назад. Отец сделал несколько быстрых шага к Тэхёну и замер. — Можешь кричать сколько хочешь. 24 июня 1930 года ты одарил нас с твоей матерью самым прекрасным в этом мире. С самого твоего рождения ты был нашим сердцем, нашей жизнью, и все слова, сказанные в твой адрес, оставляли раны глубоко в душе. Но ты светился, даря нам воздух, который помогал жить. Со временем я стал корить себя за то, что увидел в тебе. Много бессонных ночей было потрачено, чтобы развидеть в тебе того, кем считали тебя окружающие с самого начала жизни твоей. — Слёзы сами подступали к уголкам глаз, что у первого, что и у второго. Голос дрожал, ведь любовь отцовская всё ещё та, прежняя, искренняя и чистая. Но отец устал держать это в себе, устал молча наблюдать, как его единственный ребёнок уничтожает в себе человека. — Тэхён, ты был нашим чудом, но почему сейчас ты уничтожил в себе всё то добро, всю любовь, которую мы в тебя заложили? Где мой сын? Где мой мальчик? — уже не сдерживая слёз, громким, изнуряющим голосом молил отец собственного сына.  Молил, встав на колени, упав головой в ноги, просил помиловать сердце своего ребёнка, просил вернуть ту чистую, невинную душу, которую все уже стали забывать. Но только лишь отец да мать продолжали верить, что их кровинушка просто спрятался в этой тьме. Надеялись, что это лишь туман, который скоро развеется, и там, среди тёмных облаков, их звёздочка, которая снова воспарит на небосклон. Тэхён смотрел на него сверху вниз. Отец был жалок. Такой большой, такой властный — а теперь лежит на полу и всхлипывает. И всё потому, что наконец увидел правду, которую так долго не замечал. — Папа… — Тэхён опустился на колени рядом. Не обнял. Не коснулся. Просто замер, глядя отцу в затылок. А потом заплакал. Но не от раскаяния. От жалости. К себе. Слёзы текли по его щекам — быстрые, горячие, беспомощные. Он ненавидел эту армию, этот конверт, этого мерзкого гостя, этот кабинет, эту жизнь. И больше всего — отца, который не спасёт. — Ты не вернёшь меня, — прошептал Тэхён сквозь слёзы. — Того мальчика больше нет. Отец поднял голову. Их глаза встретились. Старший Ким искал в сыне изумруды — те самые, зелёные, живые, которые светились в детстве. Но вместо них он увидел чёрную, непроглядную бездну. Холодную. Пустую. Впервые в жизни отец испугался собственного ребёнка. — Ты поедешь, — сказал он, но голос дрожал, и это была не угроза — мольба. — Поедешь, и там, вдали от нас, ты снова станешь… — Не стану, — перебил Тэхён. Вытер слёзы тыльной стороной ладони. Глаза его больше не плакали. Они смотрели в пустоту. — Я поеду. — выдохнул он. Голос не дрожал, но ноги подкашивались. Он знал, на что может пойти отец, если отказаться. — Не потому что ты хочешь. Не потому что я тебя простил. А потому что у меня нет выхода. Он встал. Отряхнул колени. Не протянул отцу руку, чтобы помочь подняться. — Спасибо за заботу, отец. — Голос был ровным, почти вежливым. И вышел. А в кабинете, среди чёрного дерева и золочёной резьбы, остался стоять на коленях старик, который только что потерял сына. Не потому что тот уезжал в армию. А потому что понял: того мальчика, которого он растил, действительно больше нет. И никто не знал — виноват в этом был сам Тэхён или те, кто сломал его много лет назад.