Из плоти моей

Липнущим мраком окутаны ночи Деймона. Тревожным ознобом встречают его лучи кровавых рассветов, разрезающие небесное полотно, как блеск валирийской стали замирает в навеки распахнутых зеницах врагов. Хищный глас несдержанно воркует где-то под легкими, рычит, перекатывается плотным комом, разрывает нутро изнутри с каждым полувздохом и сбитым глотком воздуха. Ему трудно дышать, спать, есть, — даже думать, бывает, слишком тяжело. Глаза неустанно следят за Рейнирой с момента его возвращения в Королевскую Гавань после победы на Ступенях. Взгляд прикован до болезненного пощипывания, до фосфорических вспышек, стоит ему сомкнуть веки на доли секунды. Шаг в сторону, второй, — короткий взор через плечо, словно она чует его присутствие незримой тенью, — третий. Ее прогулки в сад, мерное движение по залам замка, бесконечным коридорам, плутающим лабиринтообразными путями, как в муравейнике. И ему, как голодному до одури зверю, желается выследить ее в узких норах этого дикого каменного леса, загнать в угол, насытиться сполна страхом в глазах — будто это единственное весомое — учуять тонкий аромат влажной испарины с кожи. Вот только страх он ей не внушает — одно лишь плохо скрытое благоговение. И это вспыхивает между ребрами разгорающимися искрами чего-то настолько темного и тягучего, что само пламя Балериона с этим не сравнилось бы. В груди вместо сердца пульсирует черное марево, иногда отражающееся в его глазах, и Деймон напоминает себе бешенного зверя с пеной у рта и мутнеющим рассудком. Просто трон ему более не интересен, если подле него не сидит принцесса, безропотно и покорно взирая снизу вверх, как прирученная лань. Он любит влияние, женщин и свое умение внушать людям иллюзию власти, заставляя их играть в его собственную партию. Рейнира в этой партии лишняя пешка. Рейнира никогда не играет по его правилам. Рейнира может одним махом шагнуть в дамки, и вместо страха это вызывает в нем лихорадочный блеск в глазах да нездоровое возбуждение. Он подкидывает монету в воздухе, азартно думая о том, какой же стороной ляжет перед Вестеросом будущее отрады королевства. Трудно сказать, что пьянит сильнее — крепленые вина Дорна, мысли о престоле или взоры волком из-под светлых пушистых ресниц принцессы Драконьего Камня. Не потому, что он очарован, а потому, сколь искренне очарована она, сама того не ведая. Рейнира думает, что он ничего не видит. Но ему, да простят Семеро, даже не нужно быть зрячим, чтобы ощущать затылком ее смутные взгляды, причины которых она не понимает сама. Что может быть лестнее, чем глядеть в упор неискушенной душе и видеть ее лучше, понимать ее лучше, осязать ее лучше, чем она сама? Он был тем еще ублюдком и знал это получше тех, кто распускал грязные слухи о нем по улицам Королевской Гавани. Вот только ресницы Рейниры все так же дрожат, стоит ему вальяжно откинуться на излюбленном месте во всем белом свете — железном троне — и поманить к себе. Она не понимает его жестов и помыслов. Она наивно рвется к нему, словно он единственный, кто видит в ней не чрево для наследников, а равного себе. Она трепещет, стоит ему учтиво коснуться ее локтя, предплечья, стоит ему очертить незамысловатый узор на ее плече и тут же отступить, играючи. Ему забавно наблюдать, как под ее веками растекается непонимание и неловкость за собственные надежды и помыслы. Она надеется, что он возвращается раз за разом, чтобы побаловать свою племянницу, насолить брату, в очередной раз помозолить глаза совету. Ей хочется думать, что он постоянно выцепляет ее взором, глядя проникновенно потому, что внутри него тоже горит обжигающе-теплая свеча, отогревающая душу по ночам. Она не знает, что в его душе не осталось места для тепла. Даже для свечи, пожалуй, нет. Она не понимает. А он расставляет сети, искусно плетет их, обивая ее тонкий стан, как личную куклу, сотканную с нежнейших тканей Волантиса. Она кажется ему заслуженной и сладкой наградой за все, чего он не смог добиться. За все, от чего его оградили с самого детства. Он не любит об этом вспоминать, становясь на удивление уязвимым, но деться никуда не выходит. Дробью барабанной лупит сердце, не знающее и капли скудной любви. Нежности. Чьей-то нужды. Лицемерные поклоны, насмешливые кивки головой, искусно замаскированный блеск глаз и обольстительные взгляды, словно он был наградой, неким лавровым венком, брошенным дамой на турнире. Младший брат короля, конечно, не сам король, зато молод, красив, доступен. И от этой доступности, которая мерещится другим, самому Деймону становится паскуднее некуда. Раньше выворачивало наизнанку ото лжи, которой была пропитана его жизнь с детства. Раньше она прошивала его насквозь, вплеталась в россыпь шрамов, разбавляла густую кровь. В конце концов, когда сопротивляться сил не осталось, барахтаться в этой пелене больше не выходило; когда последние глотки свежего воздуха выдавило из груди рывками, он смирился. Расслабился. Позволил этой вязкой топи утянуть на дно, впустил в себя языки пламени своего рода, от которых так рьяно хотел убежать. И, пожалуй, он об этом ни разу не пожалел. Да что уж там: любые слухи, любые грязные прозвища, которыми его наделяли при дворе и за его пределами, вызывали в нем непомерную гордость. Распаляли, доводили до несдержанного, горчащего в глотке смеха. Единственное, чего густой туман лжи Королевской Гавани еще не коснулся, было все, что окружало Рейниру. Не было ничего светлее, непорочнее, чище его племянницы. Сами боги знают, насколько ему хотелось изменить это. Втоптать в грязь, чтобы ее слепой отец — его святой брат — перестал почитать ее, как нечто неоспоримо нетронутое, возвышенное, словно сама Дева явилась к ним в образе принцессы. Осквернить, чтобы помимо десятков присущих ему титулов носить еще один — растлитель юных дев королевских кровей. Но монета в виде Рейниры всегда была о двух сторонах. Отсутствие потоков бесконечной лжи привносило за собой определенные последствия. Взоры, направленные ею исподтишка, лучились таким наивным доверием, что моментами становилось не по себе. Она раскрывалась изнутри, подобно выпотрошенному после охоты зверю. И он глядел на нее сквозь замковые стены. Казалось, даже сквозь грудную клетку — откровенно, выжигающе. В ее взглядах было сокрыто сотни криков о помощи, понимании, принятии со всеми неподходящими для наследницы Престола желаниями. Он упивался разочарованием в ее взгляде, стоило ему отвернуться, пожав плечами. Словно и не видел он ее просьб. Но он видел. Одним богам известно, кто ниспослал ему мысли о том, что повести девчонку в бордель станет хорошей затеей. Но мог ли он отказаться от соблазна лицезреть лицо короля, который непременно узнал бы об этом? Мог ли заставить себя остаться ночью в своих покоях, представляя, что скажет народ о своей будущей королеве, лишь узнав, что ее — нагую и до одури возбужденную — будет иметь порочный принц, ее собственный дядя, прижимая к грязной стене столь неугодного места. Идея, достойная его самого, покалывала на кончике языка, смаковала пряным нетерпением, пока он не увидел ее взгляд. Дикий, горящий, словно отражение его собственного. Она бы продала ему нутро и душу за каплю нежности в его глазах — он мог в этом поклясться. Было странно. Не больно, не паршиво, но тускнеющий огонек доверия, горевший в ее глазах — последних на земле, готовых почитать его лишь за само существование — безвозвратно гас. Он не мог сказать точно, кому делает одолжение: себе, отпетому ублюдку, или ей — отраде королевства, но даже в поганой душе нашлось место чему-то непривычно ноющему под ребрами. Непривычно трепетному. Непривычно нужному. О том, что такое нежность, он уже запамятовал, но выходило вполне неплохо. Даже, он мог сказать, приятно. Она была почти что ребенком, тычась в него наугад, робко раскрывая губы, смущаясь каждого шороха, стараясь не замечать стоны в унисон от совокупляющихся подле нее людей. Она концентрировалась вся, до последней струны на точках соприкосновения с мужчиной: губы, пальцы, робко вжимающиеся в шею, чужие руки, охотно, непривычно сдержанно ласкающие ее лицо. И эта отдача хмелила и так несвежий рассудок. Хотелось брать ее на глазах у всех — в назидание, прославляя свои бесчисленные грехи, хвастаясь тем, насколько его юная принцесса невинна и горяча в своих попытках угодить ему. И в то же время хотелось запереть ее в крохотном чулане, не позволяя ни единому лишнему взору проскользнуть на ее тело. На тело, не смеющее быть показанным никому, кроме него. В ту ночь она принадлежит лишь ему. И на следующий день, оплетенный паутиной слухов, он не чувствует ничего, кроме рокочущего насыщения. Хмурый король, грубо прижимающий к стене — лишь малая часть предстоящего феерия. Он ждет ее — краснеющую и заикающуюся. Последствия не важны, необходимо лишь увидеть, как в глазах короля пропадает гордость за обесчещенную дочь. Но она заходит в тронный зал с высоко поднятой головой, ни вздоха лишнего, ни даже взгляда в его сторону. Визерис рвет и мечет под любопытный взгляд Деймона, тыкает пальцем в грудь Рейнире, пыхтит на ее слабо приподнимающуюся бровь, а затем, глядя в ее холодную ярость на подобные обвинения, покорно отступает. Бормочет слова о важности долга. Извиняется за грязные сплетни и обещает воздать по заслугам тем, кто их распускает. Деймон начинает нервничать, неприятно подергивая плечом на такую сцену. Король никогда не извиняется. Рейнира начинает играть по его правилам. Женщины, умеющие пользоваться врожденным убеждением, свергали мужей — своих и чужих, поднимались по глупым традициям и оставались кроваво-алыми пятнами в истории. Драконья принцесса затмевает их всех. И Рейнира становится не просто паломничеством — целью, которую хочется растерзать зубами — до плоти, до крови, до белоснежных костей, а затем собрать заново. Он приходит к ней снова и снова, ночами и днями, думая, что необходим ей, думая, что в любой момент он сможет застыть на месте и отвернуться, глядя через плечо, сколь беспомощно она хлопает глазами и рвется к нему. Вечерами и предрассветными часами, желая указать ей на место, желая напомнить, кому она принадлежит. Но все выходит совершенно не так. В какой-то момент не приходит она, и Деймон находит ее у западного крыла, беседующую в компании своего послушного пса-стражника. Ee острый взор, мелькающий на дядю, и призывно поднятая бровь впиваются куда-то в нутро, сворачиваются тугим комом и не отпускают последующие дни. Его творение учится быстрее, чем он сам этого желал. И в игре, которую затеял он сам, Деймон начинает проигрывать. Вместо обладателя он становится ее обладанием. Она это знает, чувствует, но не показывает, не смеет нарушать его игру, словно позволяет ему подольше убедить самого себя в мнимой власти. Вместо запуганного кролика в стенах замка она вдруг превращается в хитрого, свирепого хищника с жаждой крови похуже него самого. Она — Рейнира Веларион, послушная жена и мать двоих детей. Она шепчет ему редкими ночами: «Брак — это лишь политическое соглашение; будучи в браке, можно делать, что пожелаешь. Верно, дядюшка?» Он готов удавиться от ее приторно влюбленного взгляда на мужа, от ее коротких взоров на своего стражника. Он уверен, что у нее с десяток преданных любовников, но регулярно она приходит только к нему. У нее непомерный аппетит: во власти, в интригах, во лжи и любовных утехах. Он гордится, что все это сотворил он сам. Он боится, что это его рук дело. — Ты и я одной плоти, Деймон, — нашептывает она холодными ночами, и ему кажется, что Рейнира слеплена из него самого же: ведьмовской двойник, его дитя, его кровь. Его, его, его… Она играет, но приходит вновь и вновь, потому что он — ее, а она — его, и из этого круга без конца и края им уже не выбраться. В глазах других людей всегда мешаются страх, презрение и восторженность в равной части, в ее же глазах — глубокое знание, истина, почти что откровение, от которого кожей бегут цепкие мурашки. Она — сердцевина запретного плода, сладчайший его сок. Она знает о мире больше, чем все мейстеры Вестероса. Рейнира выжигает клейма с трехглавым драконом на шеях своих врагов — как рабский ошейник, как знак принадлежности. Деймону в липких смутных снах кажется, что он покрыт этими клеймами с головы до пят — шрамами от ее касаний. Он обожествляет свое творение. Он проигрывает ему. Монета Рейниры, зависшая в воздухе, падает только сейчас. Деймону не нужно опускать взгляд, чтобы знать, что там.