Rough Men Stand Ready

Сейчас 23:15, и Чон Хосок должен спать. Сейчас 23:15, но Хосок не может уснуть, потому что дом пуст, и это необычно. Он сидит за столом, вокруг него разбросаны бумаги, хаос — настаивает он — очень организованный и необходимый. Это половина спора, который кажется слишком знакомым, слова мелькают в его голове, как отработанные па в танце, но поток терпит неудачу, если его обычный партнёр не подхватывает разговор. Его парень ещё не вернулся домой после позднего патрулирования, и Хосок не мог не дождаться его, хотя, судя по тому, как он продолжает тереть ноющие глаза, утром он может пожалеть об этом решении. « — Теперь мы выходим в прямой эфир на месте, где сегодня вечером Сео Хелин-ши ведёт прямую трансляцию нашей команды из центра Сеула…» Он переминается с одной ноги на другую, потирая воспалённую сторону бедра, которая затекла из-за того, что так долго лежала под ним. Его глаза скользят по лежащему перед ним отчёту о проделанной работе, отмечая яркие детали и симпатичные рисунки, которые он включает в файл для родительского собрания своих учеников на следующей неделе, хотя его разум находится за миллион миль от него. Он может чувствовать усталость в затылке, напряжение в шее от столь долгого бодрствования, но он ещё не может заставить себя назвать это ночью, не хочет смотреть в лицо пустой стороне жизни. Кровать ждёт его, если он решится лечь спать. «…здесь всё ещё очень и очень хаотично, я извиняюсь за то, что у меня нет лучшей точки обзора, но офицеры держат нас на значительном расстоянии от места…» Телевизор бубнит на заднем плане, знакомое жужжание помогает ему сохранять некоторое подобие концентрации, пока он заставляет себя бодрствовать, как и обещал. Юнги уже должен быть дома, лениво думает он, бездумно перетасовывая свои бумаги в более аккуратные стопки — или, может быть, он просто настолько устал, что кажется, будто прошло больше времени, чем на самом деле. В конце концов, сегодня дети особенно измотали его. «...офицеры прибыли на место происшествия менее чем через две минуты после того, как прозвучали первые выстрелы, и сержант Ким из полицейского управления Сеульского метро сообщил нам, что с того времени с места происшествия успешно эвакуированы одиннадцать жертв…» Подождите… Сеульский МРА? Голова Хосока дёргается, когда его разум медленно догоняет то, что он слышит, отворачиваясь от стола и щурясь на телевизор в другом конце комнаты. В чём дело? «...Полиции удалось установить какие-либо мотивы этого конкретного нападения, Хелин-сси? — Нет, кажется, что информация поступает медленно, и все усилия в настоящее время направлены в первую очередь на деэскалацию текущей ситуации. Однако я хотела бы обратить ваше внимание на некоторые фотографии; если вы посмотрите туда на своем экране, вы увидите несколько снимков, которые только что были сняты другим филиалом KBS Newsline, показывающие текущие попытки офицеров спецназа KNP пробить заднюю стену здания, чтобы лучше добраться до тех, кто заперт внутри…» И Хосок обнаруживает, что стоит перед экраном, даже не осознавая, что он вообще переместился, его глаза прикованы к внезапным изображениям здания — очень знакомого здания — в центре Сеула, где есть несколько ресторанов и магазинов, которые Хосок любит. Только сейчас, теперь камера сфокусировалась на боковой стене здания, которая в настоящее время окружена выстроившимися в шеренгу тяжелобронированными офицерами, небольшая группа которых взялась пробить бетон кувалдой. Хосок едва может разобрать остальную часть отчёта из-за внезапного прилива крови к ушам и тяжёлого стука сердца. Фотография внезапно исчезает, и возвращается прямая трансляция, синие и красные мигающие огни обгоняют экран. В тусклом свете гостиной Хосоку приходится прищуриться, чтобы не заметить внезапное покалывание в глазах, чтобы разглядеть фигуры в форме, спешащие позади полицейских машин. «...для наших зрителей, которые только сейчас подключаются, вы смотрите на фасад ресторанного комплекса, где нам сообщили, что офицеры SMPA начинают осаду забаррикадированных дверей. В сообщениях указано, что внутри находится один, возможно, два стрелка с неизвестным количеством потенциальных заложников…» О боже, нет... — Эта униформа выглядит знакомо, — думает Хосок. Ужасно знакомо. Его глаза метнулись к двери, туман сна почти стёрся с его разума. Юнги. «…убедительно просим связаться с полицейским участком Сеула Кандон в районе Чхонхо и избегать района вокруг мостов Чхонхо и Кванджин, пока ситуация не будет решена…» Его телефон... где... где его телефон? Хосок обнаруживает, что двигается, как по песку, его движения вялые, хотя его разум гоняется-гонится-гонится со всей этой новой информацией. Он замечает устройство, спрятанное под кипами его документов на столе, но, кажется, ему потребовались годы, чтобы спотыкаясь вернуться к нему, его руки трясутся, когда он разблокирует экран и нащупывает, чтобы набрать первого человека, о котором он может подумать. — Ммм… привет…? — он слышит на другом конце линии после необычно длинной череды гудков, его раздражение растет с каждой паузой. — Чонгук-а, проснись! — его голос прерывается посередине, и он слышит панику в собственном тоне, пытается успокоиться, прежде чем продолжить. — Проснись, это срочно. — Хм? Хоби-хён? Что?.. — молодой человек кажется полусонным, его голос похож на гравий, но Хосок не может заставить себя обращать внимание на неудобства. — Что происходит? — Вставай и включай телевизор, Кук, что-то не так. — глубокие вдохи, заставляет себя думать он, слушая, как другой стонет и ворочается в постели — глубокие вдохи. Он слышит отдалённое эхо шума, когда Чонгук включает собственный телевизор и слепо переключает каналы. — Что я ищу? — Сеул, главные новости, неважно, какой канал… Ему даже не нужно заканчивать, как он слышит резкий вздох на другом конце линии и знает, что Чонгук видит то же самое. — Какого хрена?.. Хён, что происходит? — Я… я не знаю, честно, я только что сам это увидел, ты был первым, кому я позвонил… — он слышит, как в его голосе снова появляется отчаяние, но он не смог бы сдержать это сейчас, если бы пытался. — Ю-Юнги-хёна ещё нет дома, он должен был вернуться час назад, и я видел это в новостях, и я знаю… я просто знаю, что он там, Кук, но я не знаю, как я... долго или что происходит, и я просто... блять... — Черт, это Кванджин? Это, блять, там патрулирует Минни, он, наверное, тоже там… — Я знаю, я знаю, поэтому я и позвонил тебе первым, ты должен… — …Мне нужно идти, хён, прости! — Чонгук прерывает его, и он слышит в глубоком голосе своего друга тот же пронзительный страх, который он чувствует, царапает собственную грудь. — Позвонить, э… позвонить Намджуну-хёну или Сокджину-ши? Или Тэхёну, но он… — Наверное, и здесь, я знаю, я сразу подумал о нём, но, — Хосок не знает, как продолжить, не знает, с чего начать. — Если Ю-Юнги-хен находится в середине… инцидента, его напарник тоже должен быть там… верно? — Черт, хён, мне так жаль, мне нужно сделать несколько звонков, просто… — Я знаю, я понял, иди и узнай о Чимин-а, со мной всё будет в порядке, — он пытается придать своему тону видимость оптимизма, хотя уверен, что ему это не удаётся. — Я тебе позвоню! Я перезвоню тебе, извини… — и тут линия отключается, и Хосок остаётся один, и только звуки его собственного тяжёлого дыхания и гул репортёрского голоса всё ещё исходят от экрана позади него. Чёрт, что… что он должен был сделать дальше в такой момент? План контактов, который Юнги дал ему для отдела, предназначался для неэкстренных случаев, какой чёртов контакт, он должен первый использовать? Он смотрит на избранные контакты, номера и имена плавают перед ним. Он останавливается на одной из первых в списке, на одной из очередей, и снова падает в кресло, ожидая, когда прозвенит звонок. — Вы позвонили на линию экстренного реагирования столичной полиции Сеула. Наши операторы в настоящее время отвечают на другие звонки и помогут вам в ближайшее время… Он вешает трубку с излишне агрессивным щелчком, затем снова набирает номер. — Вы позвонили на линию экстренного реагирования столичной полиции Сеула… Отключается и пытается снова. — Вы позвонили на линию Сеульского метро… И опять. — Вы позвонили… — Проклятье! — Хосок в отчаянии чуть не выбрасывает телефон, но держит его только в последний момент, когда понимает, что это его единственное средство связи. Что, если кто-то сообщит новости? Или Чонгук, который пообещал перезвонить? Его нога дрожит от нервов, когда он откидывается на спинку стула, сотрясая весь стол реверберацией. Взгляд на часы на кухне сообщает ему, что прошло почти полчаса с тех пор, как он впервые заметил экстренные новости, и, возможно, ещё полчаса с начала инцидента, если его оценка вообще верна. Он делает глубокий вдох, потом ещё один, потом выдыхает третий, пытаясь вспомнить приёмы успокоения, которые он применяет со своими учениками, когда родители в первый раз покидают их или когда они впадают в панику во время весенней грозы — и он не должен был этого делать. Его нужно успокаивать, как ребёнка, но, чёрт возьми, его сердце готово выпрыгнуть из груди. — Хорошо хорошо. Успокоиться. Кто следующий? — снова поставив экран перед своим лицом, он может разобрать ещё одно имя в списке и набрать Ан Хиё, надеясь, что секретарь подразделения будет готов помочь. Когда линия соединяется, Хосок ловит себя на том, что кусает свои и без того короткие ногти, и ему приходится отдёргивать руку, когда на другом конце линии его приветствует голос. — Станция Кандон, это… — Хиё-сси! — Хосок прерывает её, в спешке едва добавляя уважительное обращение: — Это Хосок, Чон Хосок. — Чон Хосок-ним? — Да, я — Юнги-хён — я имею в виду офицера Мина и я — он мой парень, я пытаюсь с ним связаться, — он спотыкается на каждом слове, ненавидит свою неразговорчивость в панике, разочарование только усиливает проблема хуже. — Ой! Хосок-ши, прости! Я не узнала твой голос! — её тон становится мягче, тут же становится более понимающим, и Хосок чувствует ужасный страх под ребрами. — Ты видел новости, не так ли? Поэтому ты звонишь? — Да, я… ​​я пытался позвонить по основной линии, но не смог… никто не отвечает, поэтому я подумал, что вы могли бы мне сказать… — О, мне очень жаль, Хосок-ши, должно быть, вся линия занята людьми, которые тоже звонят за информацией. Ситуация довольно масштабная, в неё вовлечено много людей… — Пожалуйста, — перебивает он, больше не заботясь о том, насколько грубым он может казаться. — Пожалуйста, просто скажите мне — офицер Мин, не так ли? Он здесь? Он в порядке? Линия замолкает, если не считать щелчка клавиш вдалеке, пока она ищет информацию. Он знает, что она просто следует протоколу, пытаясь сохранять спокойствие, даже когда его безумие продолжает нарастать, но трудно не чувствовать себя снисходительным, когда она оставляет его в ожидании своих следующих слов, только чтобы вернуться со словами: — Прошу прощения, Хосок-ши, но у меня нет никакой информации об офицере Мин. Его подразделение отреагировало на инцидент вместе со всеми подразделениями в этом районе, но я не имею права сообщать какие-либо подробности о его местонахождении… — Я понимаю, — возражает он, хотя и очень решительно, и обрывает разговор. — Спасибо, что уделили время, Хиё-сси. Спокойной ночи. — Хосок-ши… — он вешает трубку, прежде чем она успевает попытаться его успокоить. Злые слёзы начинают гореть в уголках его глаз, и он вскакивает на ноги, не в силах больше сидеть на месте. Его руки подтягивают телефон к лицу, пока он ходит взад и вперёд, вверх и вниз по кухне, набирая первый номер, который видит: Ким Тэхён. Совершенно неудивительно, что никто не отвечает, поэтому он снова набирает номер и готовится оставить сообщение на этот раз. — Это голосовая почта офицера полиции Сеульского метрополитена Ким Тэхёна. Пожалуйста, оставьте своё имя, номер телефона и краткое сообщение, и я перезвоню в ближайшее время. Несмотря на обстоятельства, Хосок не может не почувствовать лёгкое веселье от того, как необычно официально звучит обычно оживлённый Тэхён, как будто Юнги смотрел на него сверху вниз, записывая сообщение, чтобы убедиться, что он оставил его правильно. Тем не менее, его мысли, возвращающиеся к его пропавшему парню, только заставляют желудок Хосока снова неудачно плюхнуться под его грудной клеткой. — Если это относится к открытому делу, направьте свой звонок на главную линию станции Gangdong Station по номеру 02-312-3456 и подготовьте номер вашего дела. Спасибо. ЗВУК. — Тэхён-а, это… эм, это Хосок, я видел новости и не могу ни с кем связаться, но мне нужно… мне нужно знать, что происходит, никто не может сказать мне, что происходит, но я знаю, что ты там, ты и Юнги-хён. Я… честно, я так напуган, пожалуйста… просто перезвони мне, когда сможешь. Береги себя. Тогда у него остаётся только один номер, тот номер, который он не может заставить себя набрать, но — это всё, что у него есть. Ему приходится сделать несколько судорожных вдохов, сдерживая рыдание, когда он подносит телефон к уху и нажимает на фотографию лица своего парня. — Ю-Юнги-хён, — начинает он, когда звонок переходит прямо на голосовую почту, отчаянно пытаясь не сосредотачиваться на том, как мгновенный отказ заставляет его слёзы течь по его щекам. — Хён, это Хоби. Я знаю, что ты сейчас находишься в середине дела, и я не должен звонить, но мне нужно получить от тебя известие. Пожалуйста, б-будь в безопасности, пожалуйста, перезвони мне — боже — я… мне просто нужно, чтобы ты вернулся ко мне домой. Мне всё равно, сколько времени это займёт, просто иди сюда, ладно? Позвони м-мне, как только освободишься, я подожду… Ему приходится на мгновение оторвать голову от телефона, чтобы успокоить всхлип, прежде чем продолжить, не желая, чтобы звук попал на запись: — Я подожду тебя, хорошо, хён? До скорого. Сейчас 00:04, и Чон Хосок должен спать. Он должен спать, но вместо этого он не может оторвать глаз от телевизора, и его тошнит. При виде другого тела, выносимого из здания на носилках, он ныряет за пультом и выключает экран до того, как неприятные ощущения в животе успевают подняться к горлу в виде настоящей рвоты. Тем не менее, по прошествии всего 15 минут тишина в квартире становится гнетущей, и он снова включает телевизор, но он может только стоять и смотреть на мигающие огни и совершенно бесполезную прокрутку обновлений внизу экрана, прежде чем ему придется включить прочь, слушая, а не наблюдая. «…хочу проинформировать вас о последних новостях, пришедших сегодня вечером из центра Сеула, о ситуации с заложниками в ресторане в торговом районе Чхонхо. На данный момент сообщается о пяти пострадавших, ещё несколько человек получили ранения. Сообщения продолжают…» Через десять минут он чувствует, как его плечи сутулятся под постоянным шумом репортажа, и он хлопает рукой, пока не смыкает ладонь на пульте и приглушает звук, оставив только мигающие огни, заливающие комнату в синий, потом красный, потом синий, потом красный. Это почти гипнотизирует, если он не смотрит прямо на них. Вместо этого он ловит себя на том, что наблюдает за тем, как он то тут, то там притягивает его взгляд к пространству, которое он делит с Юнги, к дому, который они построили вместе. Технически, это не их квартира — она принадлежит Юнги, хотя Хосок проводит тут больше ночей, чем нет, и не так давно его парень освободил для него место в комоде. Это был невысказанный жест, маленький жест, но он был полностью инициатива Юнги. Гостиная удобная, уютная — место, которое Хосок претендовал на сотни ночей, которые начинались точно так же, как эта, когда он таскал свои вещи после работы только для того, чтобы разложить их по всем поверхностям, просто чтобы насладиться ворчанием своего парня. Он знает, что Юнги на самом деле не имеет в виду это, что делает его ещё более забавным. Музыкальная коллекция Юнги рядом с диваном, на длинных рядах полок; Картины Хосока висели на стенах, чтобы добавить немного цвета в белый цвет квартиры; коллекция их туфель, разбросанная у двери, как бы они ни старались содержать её в чистоте; стопки кофейных кружек на прилавке, чтобы утолить пристрастие Юнги к кофеину. Когда мы стали такими домашними? он думает. Когда он соскальзывает на ноги и идёт дальше, он обнаруживает, что останавливается у двери, где висит запасная форменная куртка его парня — теперь просто насмехаясь над ним, как призрак в ночи. Он хочет… хочет повалить эту чёртову штуку на землю, может быть, растоптать её, – но с прерывистым дыханием он проходит мимо, не обращая внимания на тёмную тень, которую она отбрасывает краем глаза, следуя за ним, даже когда он движется. Он останавливается прямо перед дверью спальни Юнги, словно застыв на пороге, что-то невидимое мешает ему сделать ещё шаг вперёд. Он не может… он просто не может смириться с реальностью, с пустой стороной кровати, где Юнги должен спать с ним прямо сейчас. Хосок должен сейчас спать, в обнимку с Юнги. Он поворачивается на каблуках и топает обратно в гостиную, ныряя за пультом, чтобы включить звук телевизора, чувствуя себя чертовски вправе получить некоторые ответы. Но то, что он слышит… это последнее, на что он мог надеяться. «— обновленные данные о пострадавших в результате стрельбы со смертельным исходом в центре Сеула сегодня вечером. По меньшей мере 6 человек погибли, в том числе владелец ресторана, где произошла стрельба; стрелок тоже мёртв. В полиции говорят, что он был хорошо подготовлен, нападение было преднамеренным. Власти не считают, что он был из этого района, но считают, что нападение было совершено лично. Двое офицеров КНП в критическом состоянии доставлены с места происшествия в больницу. Представитель столичной полиции Сеула пока отказался комментировать имена или звания офицеров, но уверяет репортёра, что более подробная информация появится вскоре после того, как…» Вот и всё. Вот и всё. К 00:49 Хосок больше не может терпеть. Он не может… он не может просто сидеть здесь и ничего не делать, решает он, и всё. Он моментально встаёт на ноги, бросается к шкафу за туфлями, любыми туфлями и — и пальто, пальто, наверное, важно. Он лихорадочно ищет свой бумажник, потому что иметь чёртово удостоверение личности на месте преступления, наверное, тоже важно! И испытывает тошнотворное чувство триумфа, когда вытаскивает из-под забытых бумаг шнурок с ключами… Он остановился как вкопанный, когда в 00:53 услышал звук ключа в замке и чуть не умер на месте. Он не должен удивляться, когда входит Юнги, но он всё ещё такой… он всё ещё такой. Его парень не переоделся, он входит в дверь, как будто всё ещё на работе. Он выглядит таким же удивлённым, увидев Хосока, как и Хосок, увидев его, его тёмные узкие глаза широко раскрыты под чёлкой тёмных волос. — Хосоки, — выдыхает он, останавливаясь прямо перед дверью, которая с треском закрывается за ним. Хосок не может найти свой голос в глубине горла, его пищевод сжимается, словно в тисках. Он тупо открывает и закрывает рот на несколько долгих мгновений, застыв на месте, когда Юнги медленно приближается к нему. Его парень с глухим стуком бросает ремень безопасности на стол, и Хосок смутно замечает, что ремень пуст, его пистолет, вероятно, изъят в качестве улики после… стрельбы. Юнги не пришёл бы с ним домой, Хосок это знает, он бы сдал его и положился на второе табельное оружие, которое он держит в оружейном сейфе на своей стороне кровати. Конечно, конечно, он будет, там просто стреляли, и — о боже. Эта жёлчь снова подступает к его горлу, когда он смотрит на телевизор, всё ещё тихо играющий на заднем плане, репортёр бубнит об инциденте, как будто он всё ещё продолжается — он всё ещё продолжается? — хотя Юнги здесь, он здесь, он прямо здесь, перед ним. Чёрт, почему Хосок ни с того ни с сего не может оглянуться на него? Он возится с пультом, убавляет громкость, прежде чем, наконец, уступить и выключает весь телевизор, даже уделив немного времени правильному отсоединению кабеля, прежде чем бросить пульты на диван и наблюдать, как он отскакивают от подушек. Пустота не оставляет его рукам ничего, кроме как дрожать по бокам, когда Юнги подходит прямо за ним. Плечи Хосока сутулятся, когда он чувствует тепло другого тела позади себя, настоящего и живого… — …Хосок-а? — повторяет Юнги, и вдруг Хосок ничего не может сделать, кроме как отпустить его, слёзы внезапно катятся по его щекам от безудержности. Он скручивается в клубок, когда руки Юнги немедленно ложатся ему на спину, чтобы успокоить его, что-то в этом действии кажется таким неправильным, хотя ему будет трудно выразить это словами, если его спросят. — Ага, Хосоки, эй… всё в порядке, я здесь… — Х-хён… — икает он, обхватывая себя руками, словно защищая себя от всего, все эмоции, которые он сдерживал всю ночь, внезапно обрушиваются на него, как волна. Он дрейфует в этом море, на ужасной грани того, чтобы утонуть из-за собственного беспокойства. Внезапно Юнги окружает его, обвивая сильными руками и притягивая Хосока, пока его лицо не прижимается к грубой ткани униформы Юнги. Кнопка находится неудобно близко к его правому глазу, и его губы в конце концов прижимаются к молнии куртки Юнги, но теперь это не имеет значения, поскольку он может СЛЫШАТЬ сильное и настоящее сердцебиение Юнги под своим ухом. — Хоби, о, Хосоки, ты в порядке, ты в порядке, — повторяет Юнги своим успокаивающим низким урчанием снова и снова, пока слова не становятся почти бессмысленными. Хосок сначала не замечает, что они мягко покачиваются взад-вперёд, пока у него не начинает кружиться голова от этого движения, и он держит себя неподвижно, пока Юнги тоже не останавливается. — Ты в порядке, детка, я здесь, что тебе нужно? — снова спрашивает его парень, и что-то в этом заставляет Хосока рыдать ещё сильнее — почему, почему Юнги спрашивает, что ему нужно? Хосок не единственный, кто только что пережил околосмертный опыт — хотя он чертовски чувствует себя почти так же, всё его тело истощено от кожи до костей. — Т-Ю-Юнги-хен, нет… — стонет он, хлопая руками по плечам своего парня, что только заставляет Юнги прижимать его ближе. — Хосоки, эй, давай, поговори со мной, что тебе нужно? — Я н-не… это не… — Куда делись его слова, чёрт возьми? — Малыш, я не понимаю. Тебе нужно сесть? Ты дрожишь, как лист, — он почти чувствует хмурый взгляд, который, как он знает, должен искажать лицо Юнги, и это только делает его ещё более разочарованным. — Ты мне нужен! — ему удаётся, его голос становится непреднамеренно резким, когда он выдавливает слова. — Ты мне просто нужен! Юнги долго не отвечает, явно ошеломлённый, его руки инстинктивно сжимаются вокруг Хосока. — Детка, я… ​​я прямо здесь? Я здесь, я пришел прямо сюда, — пытается он, и теперь Хосок чувствует, как его разочарование превращается во что-то более уродливое и горькое. — Н-нет! Ты был… был там, и ты был в п-опасности, и я… я не мог… Чёрт, — ему кажется, что сейчас он задыхается от потока собственных слёз. — Я п-звонил… я звонил и… — О… — руки вокруг него внезапно отдёргиваются, и Хосок остаётся дрожать, покачиваясь на месте, когда Юнги отступает настолько, чтобы залезть в карман своей куртки. Когда Хосок смотрит на него сквозь мутные слёзы, он может разглядеть застенчивое выражение лица своего парня, выражение, которое Хосок не может припомнить, когда-либо видел у старшего. Затем ему что-то протягивают, плоский квадрат в ладони Юнги, который медленно регистрируется в мозгу Хосока как сотовый телефон. Когда Юнги машет им туда-сюда, он обнаруживает, что высвобождает одну руку из своей, чтобы осторожно взять её между пальцами. Когда он переворачивает его в ладони, становится сразу понятно, почему Юнги так низко опустил голову, его плечи почти достают до ушей, пока он ждёт, пока Хосок возьмёт его: экран и задняя часть телефона полностью разбиты и не подлежат ремонту, одна сторона искривлена, как будто кто-то наступил на неё или… или переехал. — Сейчас это довольно бесполезно, — бессмысленно объясняет Юнги, указывая на сломанный динамик. — Я уронил его и не понимал, что это такой пиздец, пока я уже не был в пути, х-да, Хосоки! Он обрывается на полуслове, когда у Хосока чуть не двоятся слёзы при виде этого. Хосок сжимает устройство в кулаке, не обращая внимания на то, как оно колет его кожу, хотя Юнги очень обеспокоен, если судить по тому, как он пытается немедленно вырвать телефон из рук Хосока. — Хоби, отпусти! — говорит он срывающимся голосом. Хосок отдёргивает руку и буквально швыряет телефон на пол, устройство скользит по кухонной плитке и останавливается где-то под раковиной. — Черт… Юнги-хён… Юнги переводит взгляд с Хосока на кухню и обратно, его глаза шире, чем когда-либо прежде. Он снова пытается дотянуться до своего парня, но Хосок тоже быстро отбрасывает его руки — слишком чертовски зол, чтобы позволить себе снова прикоснуться к себе. — Хоби, какого чёрта… — Ты не… не звонил, ты… — Хосок замолкает, всхлипывая, проводя рукой по заплаканному лицу. — Я п-просто ждал и… и никто мне не ответил, никто не знал, где ты… — Я бросился прямо сюда… — успокаивающе пытается Юнги. — ...Это не имеет значения, ты!.. — он упирается рукой в ​​грудь Юнги, прижимая его к стене. — Ты мог бы … постараться! Все так волновались! — Хосок, я сказал отряду… — …Ты просто… просто исчез посреди критической ситуации! — лицо Хосока искажается в замешательстве, в гневе. Он уже даже не уверен, на что злится. — Это не… я… — А я п-был здесь, ждал, как… как какой-то хрупкий, жалкий… Юнги насмехается над этим, его рука рубит воздух перед собой, как будто он может вырезать слова. — Эй, Хоби-а, ты не… — Я! — кричит Хосок, его страдания выходят из-под контроля. — Я пробовал всё, чтобы узнать, но всё, что я мог сделать, это сидеть здесь и смотреть новости, как и все остальные! Просто гражданский! Бесполезный! И я знал, что это твой отряд, но я не мог… видеть тебя и… никто не знал, где ты! — Я же сказал тебе, я пришёл прямо сюда… — Так ты просто встал и ушёл? — рявкает Хосок, делая ещё один шаг вперёд, и Юнги обнаруживает, что тоже дёргается назад — не боясь Хосока, но боясь за него, боясь толкнуть его, когда он явно такой нежный. Его спина сталкивается с закрытой входной дверью, и ему больше некуда бежать. — Как ты мог прийти сюда, когда… когда на свободе был стрелок? Хён, что за чёрт… — Мы поймали его! Закончилось! Я бы не стал просто уходить в разгар кризиса, Хосоки — да ладно, ты же знаешь, что это не… — Юнги, кажется, не понимает, почему он вдруг кричит, его голос повышается, чтобы соответствовать безумному тону Хосока, но он внезапно выглядит таким чертовски обиженным и, кажется, не может не защищаться. Хосок понимает, как это должно звучать, что он смотрит на Юнги свысока и на то, что он делает. — Это… не то, чем я был… — начинает Хосок, но теперь очередь Юнги прерывать его, чтобы сказать последнее слово. — Откуда всё это? Я знаю, ты был напуган, Хосок, но это ничем не отличается от любой другой перестрелки или любого другого вызова, на котором я был! — Да, это так! Боже, не напоминай мне о тех других моментах… — глаза Хосока затуманиваются слезами при мысли: — Думаешь, я не сошёл с ума, не зная, вернёшься ли ты домой?! — Я полицейский, Хосок! Ты знал это, когда связывался со мной, я предупреждал тебя… — Юнги кипит, его мышцы напрягаются, челюсти сжимаются, когда Хосок кричит на него. — Но ты всегда возвращаешься! Ты всегда, всегда возвращайся ко мне! — его голос увеличивается до тех пор, пока он не начинает беспокоиться, что они привлекут соседей, но Хосоку всё равно, ему наплевать, он не может заставить себя думать ни о чём из-за ужасного давления в груди, из-за которого ему трудно глотать. Недостаточно воздуха. Паническая атака — о, у него паническая атака. — Я здесь прямо сейчас, Хоби, что ты?.. — Юнги хрипит, явно ошеломлённый. — Я не знал, что ты будешь там! Я не знал, что ты вернёшься! Не в этот раз! — внезапно лицо Хосока бледнеет, он падает, пытаясь сдержать новую волну слёз. Его голос ломается вокруг слов, когда он повторяет себя, звуча сломанной пластинкой, сломанным человеком. — Не в этот раз, — ещё один всхлип. Он не может дышать. — Не в этот раз… — Хосок… — руки Юнги поднимаются, словно собираясь взять Хосока в свои объятия, но движение прервано, когда Хосок поднимает свои руки, чтобы защитить себя. — Я не… н-ничего не изменилось на этот раз — хён, — почти невозможно выговорить слова из-за того, как вздымается его грудь. — Я немог найти тебя, я п-не мог помочь или сделать что-нибудь, я был просто глупым гражданским лицом, не имевшим п-права знать, что происходит, дергал себя за волосы, п-пытаясь решить, стоит ли мне прийти посмотреть для тебя или… — Не … — рычит Юнги, отталкивая протянутые руки Хосока в сторону, чтобы схватиться за руки младшего, слегка тряся его в отчаянии. — Ты никогда не приходишь ко мне, Хосок, понял? Не смей приходить на место преступления, мне всё равно, как ты волнуешься! — Не говори мне, что… какого хрена мне делать, Мин Юнги! — Хосок огрызается, несмотря на то, как его трясёт, и бьёт Юнги руками в грудь. — Не говори мне, ч-как чувствовать или ч-что делать! Я пойду туда, куда я … Юнги моргает, его лицо искажается в замешательстве из-за внезапной тишины, когда Хосок замолкает, в шоке глядя на свои руки, полные губы его парня отвисают в ожидании его следующего невысказанного слова. Кровь. Его рука в крови. Комната вокруг него, кажется, вращается, его зрение сфокусировано только на малиновых пятнах на его пальцах. Юнги следует за его взглядом, словно в замедленной съёмке, его глаза расширяются, а вся его поза выпрямляется, как будто лёд скользнул по его позвоночнику, явно приходя к тому же выводу, к которому подскочил Хосок, понимая, на что это явно похоже и что Хосок тут же думает. — Это не моё… я… — Что это за хрень, Юнги… что за хрень… — Хосок смотрит на багровое пятно на его руках, его живот ужасно скручивает от этого зрелища. Откуда оно взялось, как он раньше не замечал? Униформа Юнги такая тёмная, но наверняка — разве он не увидел бы? Юнги быстро объясняет, запинаясь: — Клянусь, я в порядке! Хосоки, всё в порядке… У Хосока в ушах звенит, он чувствует головокружение от этого зрелища, ему приходится оторвать глаза от крови, чтобы вместо этого посмотреть на Юнги, но он не может толком его разглядеть, его зрение внезапно затуманивается. Юнги вернулся домой после того, как столкнулся со стрелком, он осознает, болезненная судорога страха в его животе вернулась, отрастив когти, вцепившись в него. — Ты ранен! Ты, блядь, истекаешь кровью и ты вернулся домой?! Какого хрена… — нет-нет-нет, этого не может быть, Юнги бы этого не сделал, не вернулся бы домой, с чего бы ему… — Хосок, клянусь богом, я не ранен, я в порядке, просто позволь мне… — но Хосок не хочет этого слышать, не хочет, чтобы Юнги лгал ему. — НЕТ! — он кричит слишком громко, и Юнги замолкает. У рук Хосока есть собственный разум, когда они начинают порхать туда и сюда по тёмно-синей куртке Юнги, настойчиво нажимая, чтобы найти источник крови, вспоминая что-то в глубине его сознания о важности давления… Когда его поиски заканчиваются безрезультатно, он знает, что куртку нужно снять, стаскивает её с плеч Юнги, пока у его парня не остаётся выбора, кроме как помочь, бормоча что-то о том, что всё это не нужно, даже когда он сбрасывает блестящую ткань на пол. Но Хосок не слушает, едва слышит слова, звон в ушах становится слишком громким, пока не заглушает всё остальное. Взгляд Хосока падает на сияние значков на правой стороне груди Юнги, на тонкую металлическую полоску, гордо возвещающую его имя, на полоски, демонстрирующие его достижения, и дискомфорт вызывает ещё один мучительный спазм внизу живота Хосока. Его униформа, униформа, чёртова униформа — обычно он любит её, резкие линии и грубая ткань, то, как она контрастирует с кожей Юнги, но теперь он хочет, чтобы она была снята — снята — снята… Юнги шипит, когда Хосок в спешке расстёгивает пуговицы, удерживающие его рубашку, тонкие пальцы настойчиво и бессистемно дёргают, чтобы освободить подол от штанов, пока Юнги не сжалится над ним и не отступит от стены, толкая Хосока назад, пока ему не надоест, чтобы снять оскорбительный предмет самостоятельно. Неудовлетворённый, руки Хосока тут же падают на тяжёлый, нагруженный ремень, туго стянутый вокруг талии его партнёра. Каждое неудачное движение его пальцев по пряжкам увеличивает напряжение в его теле до такой степени, что оно становится достаточно гнетущим, чтобы чувствовать себя третьим присутствием в комнате, всё тело Хосока трясется от отчаяния. Когда ему, наконец, наконец удаётся высвободить ремень и позволить ему упасть на пол, это не триумф. Дрожание его рук подавляется только большими ладонями Юнги, поднимающимися, чтобы убаюкать их, а старший настойчиво наклоняет голову, чтобы встретиться взглядом с Хосоком. — Всё в порядке, всё в порядке, Хосоки, — низкий голос Юнги звучит в уединенном пространстве между ними. — Всё в порядке, я в порядке… — Нет! — Хосок снова прерывает его всхлипом, вздыхая, в глазах появляются свежие слёзы, и Юнги бессилен сопротивляться, когда руки Хосока снова опускаются на него. — Я… я должен… я должен увидеть, мне нужно… знать… Брызги малиновой крови на абсолютно белой майке Юнги заставляют Хосока видеть красный цвет, и отчаяние, что оно исчезнет, ​​сожжено, уничтожено, пробирается к его горлу, пока он не может почувствовать его вкус на кончике языка. Он сжимает своими маленькими руками вызывающую раздражение ткань, задирая рубашку Юнги на груди, пока Юнги не вынужден поднять руки, иначе он рискует быть задушенным ею. — Хосоки… — Юнги, — никакой почтительности, резкость его голоса как лезвие. Руки Хосока падают на его обнажённую грудь, и кажется, что прикосновение мгновенно успокаивает Хосока, вся его фигура обвисает от облегчения на голом участке кожи, который он может решительно, убедительно увидеть сам. Юнги стоит совершенно неподвижно, даже его дыхание застревает в горле, пока он ждёт, пока Хосок завершит свою оценку, маленькие руки блондина дрожат, когда они проводят по его бокам и над каждым гребнем его ребер, проникая в промежутки между ними, как будто ища раны прячущиеся в их щелях. На самом деле это чрезмерно, то, как Хосок проводит пальцами по его ключицам и поглаживает шею — это не значит, что Хосок видит его в первый раз, хотя вы и не догадаетесь по тому, как он, кажется, намерен исследовать каждый дюйм тела Юнги кончиками пальцев. Но это то, что нужно Хосоку, понимает он, ощутимое доказательство того, что Юнги здесь, живой, здоровый и настоящий. Хосоку требуется несколько долгих мгновений, чтобы осознать реальность, представленную перед ним, обширное пространство бледной кожи под его загорелыми руками, омраченное ничем, кроме небольшого пятна засохшей крови без источника. — Ты… ты в порядке. Голос Юнги падает ещё ниже, чтобы соответствовать еле слышному признанию Хосока, не желая нарушать почти что тишину. — Я же сказал тебе, что в порядке. — Ты в порядке, — повторяет Хосок, его ресницы нервно трепещут о щёки, пока он моргает, моргает и смотрит на кожу под ладонями. — Ты в порядке, — Хосок смотрит на Юнги, как на маленького ребёнка, который повторяет про себя новую информацию, чтобы запомнить её, а губы изгибаются вокруг слов, чтобы запомнить их форму. — …Я в порядке, — Юнги соглашается. Облегчение Хосока практически осязаемо. Сейчас 1:12 ночи, и Мин Юнги обнаруживает, что его руки заняты мужчиной, о котором он заботится больше всего на свете. Слёзы, прилипшие к ресницам Хосока, наконец, начинают капать, рыдания начинают прокатываться по его телу, как гром, и Юнги вынужден поймать его, когда Хосок падает на него. Лицо Юнги находит своё любимое место на нижней стороне челюсти Хосока, руки собственнически обвивают изгиб стройных бёдер Хосока, и если бы не то, как их тела содрогаются от плача Хосока, это было бы похоже на возвращение домой. Он пытается найти что-нибудь — что угодно — сказать, чтобы успокоить бурю страданий, охватившую его парня, но всё, что он может сделать, — это мягко повторяющееся имя Хосока у его горла, бормоча «Хосоки, Хоби, детка…», пока он не чувствует на себе медленное возвращение дыхания Хосока к некоторому подобию нормального. — Хосок…? — Юнги осмеливается спросить, как только младший провёл несколько спокойных минут, спокойно отдыхая в его объятиях, всхлипы переходят в лёгкую икоту, прежде чем полностью исчезнуть. Что-то есть в голосе Хосока, когда он заставляет себя ответить. — Юнги-хен… — он произносит имя Юнги, как будто оно значит для него всё, как благословение. — Я думал, что потерял тебя. — Я знаю, милый, я знаю… но я в порядке, я здесь… — Юнги, наконец, ослабляет хватку своего парня настолько, чтобы поглаживать его позвоночник вверх и вниз, наслаждаясь твёрдым весом мужчины на своей груди. — Я… я думал, что потерял тебя, я знаю, что мы не так долго вместе, но я… я не мог, я не мог представить свою жизнь без тебя… — Айщ, Хосоки… — Нет, хён, пожалуйста… — Хосок перебивает его, тихонько всхлипывая, его голос искажается в знакомом тоне, который Юнги узнает как тот, который Хосок использует только тогда, когда чувствует смущение. Неудивительно, что блондин отказывается отстраняться или смотреть ему в глаза, думает он. Хосок ждёт, пока он кивнёт в знак согласия, прежде чем продолжить: — Они… ничего мне не сказали, и я понял — им незачем, я не — часть этого мира, я для тебя ничто в этом мире. У меня нет ни п-бумаги, ни... или ... претензии к тебе, зачем им мне что-то говорить? Юнги ловит себя на том, что сглатывает комок в горле от признания Хосока, точно зная, что должно было произойти, через какую бюрократическую волокиту Хосок, должно быть, пытался пройти. — Мне так жаль, детка, я должен был… — Нет, пожалуйста, это не твоя вина, — уверяет его Хосок таким тихим голосом. — Раньше это никогда не было проблемой, Тэхён-а всегда звонит мне, чтобы сообщить, что происходит, но я, — отрезает он себя с тихим горьким смехом. — Теперь я понимаю… это была просто вежливость с его стороны, не так ли? У меня нет п-права знать что-либо, не так ли? — когда Юнги не отвечает сразу, ошеломлённый, Хосок принимает его молчание за согласие. – А потом я подумал, что ты вернёшься домой… с пулевым отверстием в теле! Из-за меня! — и отчаяние начинает возвращаться в его тон, заставляя руки Юнги сжиматься вокруг Хосока по собственной воле. — И я подумал, зачем тебе это? У тебя п-вероятно был миллион людей, которые приставали к тебе из-за меня, потому что я так отчаянно пытался связаться с тобой, что только усугубил проблему, не так ли? И я думал, что ты помчался домой просто потому, что мне было так нужно, но… ты никогда не должен делать этого, Юнги-хён, о боже… я не так важен… — Эй! Хосок! — Юнги хрипит, наконец обретая голос. Он снова отталкивает Хосока от себя, сразу же ненавидя расстояние, но нуждаясь в нём, чтобы снова поймать взгляд Хосока и убедиться, что он понимает. Тёмные глаза Хосока подведены красными кругами, опухли, его щёки опухли от слёз и покрыты сердитыми дорожками. Тёмные пряди его волос прилипли к лицу, блеск пота покрывает более тёмный загар его кожи, что создаёт такой контраст с бледными руками Юнги, когда он подносит их к подбородку Хосока с обеих сторон. Хосок никогда не выглядел более красивым как сейчас. — Чон Хосок… — начинает Юнги, его голос на мгновение застревает в груди, когда глаза Хосока расширяются от его тона. Боже, он такой, такой красивый. — Ты… ты самый важный человек в мире для меня. Хосок хмурит брови при этом признании, замешательство искажает красивые черты его лица. — Ч-что?.. — он начинает спрашивать, но Юнги прерывает его тихим шиканьем. Хосок кусает нижнюю губу, чтобы заставить себя замолчать, но большой палец Юнги тут же мешает, скользя по натянутой линии кожи, чтобы освободить губу Хосока и сгладить следы, оставленные его зубами. — Ш-ш, нет, детка… дай мне закончить, пожалуйста, — и Хосок никогда не слышал, чтобы Юнги так умолял его, по крайней мере, в последнее время. Достаточно того, что он уткнулся носом в протянутую Юнги ладонь, и на его щеках появился мягкий румянец. — …Я никогда, никогда не хочу, чтобы ты сомневался в этом, Хосоки. То, что ты делаешь, разбивает мне сердце. Чувствуя немедленную потребность Хосока озвучить своё опровержение, Юнги пользуется возможностью, чтобы сжать их губы в коротком целомудренном поцелуе — с опозданием понимая, что это первый поцелуй, который они разделили за ночь, и как совершенно неправильно ждать. Чертовски долго ждать. Хосок пытается догнать его, когда тот отстраняется, высунув язык, чтобы попробовать собственные губы, когда Юнги снова встречается с ним взглядом. — Хосок-а, — снова начинает он, его голос превращается в завихрение тайны, и он ненавидит, что это звучит так тайно, так тайно, но глаза Хосока смотрят на него такими, такими большими, и ему нужно просто сказать: это, чёрт возьми, признай это. — Я влю… — …Я люблю тебя, Юнги-хён. — Ч-что? — и глаза Юнги должны быть такими же широко раскрытыми, как у Хосока. Остаток фразы застревает у него в горле, Хосок вырывает слова прямо у него изо рта. Невероятный. — Я… я люблю тебя, хён — снова говорит Хосок, голос мягкий, но с каждым повторением становится увереннее. Юнги пытается что-то сказать, но выходит только сдавленный, прерванный звук. Но Хосок позволяет инерции нести его, теперь, когда Юнги вынужден замолчать. — Я влюблён в тебя, и о-боже… я думаю, что всегда был влюблён. Я так долго люблю тебя! — он усмехается над собой, над собственной глупостью, и Юнги может только смотреть, как он продолжает, изумлённый. — И я боялся сказать это, боялся быть… прилипчивым, но сегодня я думал, что больше никогда тебя не увижу, и… я просто не мог смириться с этой мыслью, я был готов сбежать отсюда… на линию огня, чтобы убедиться, что ты вернёшься ко мне домой, чёрт побери. Он поднимает руки, чтобы взять руки Юнги с того места, где они застыли на щеках Хосока, сжимая их своими и переплетая их пальцы между их грудями. — Мне никогда в жизни не было так страшно, — признаётся он. — Но это заставило меня понять, что я хочу… быть с тобой, хён. Я хочу… хочу всего этого, я хочу быть рядом с тобой, быть тем… тем человеком, который тебе позвонит, понимаешь? — Хосоки... — …Я знаю, что веду себя нелепо, — продолжает он, говоря Юнги, когда понимает, что может потерять самообладание, если остановится. — Может быть, я двигаюсь слишком быстро, но… — Я хочу выйти замуж за тебя , — голос Юнги напряжённый и хриплый, когда он выдавливает слова из-за того, что его сердце выпрыгивает через горло. Хосок думает, что двигается слишком быстро, и всё же здесь Юнги выпаливает что-то подобное? Но слова так легко срываются с его губ, самый простой и честный ответ, который он мог дать на беспочвенные опасения Хосока. Сейчас 1:14 утра, и у Чон Хосока галлюцинации. Он должен быть сошёл с ума. — Ой, — его голова снова затуманена, он ошеломлён, его глаза не могут выбрать часть лица Юнги, чтобы сфокусироваться на ней. — Ой. — Я люблю тебя, Чон Хосок, — просто говорит Юнги. Его глаза темнеют, когда он смотрит на Хосока сверху вниз с совершенно серьезным выражением лица. — Я люблю тебя, — говорит он снова. — Я влюблён в тебя и хочу на тебе жениться. — О мой Бог. — Ты выйдешь за меня, Хосок-а? — Боже мой, — повторяет Хосок, возможно, в шоке. Этого не может быть? — Ты должен быть тем, кто получит этот звонок — чёрт возьми, ты должен быть единственным, кто получит этот грёбаный звонок, если им когда-нибудь понадобится, но я клянусь тебе, Хосоки, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы убедиться — им это никогда не нужно — поэтому я могу приходить домой к тебе каждую ночь, потому что я так чертовски влюблён в тебя… И кажется, что Юнги не может остановить слова, не сейчас, когда он в таком состоянии, теперь, когда они вытекают из него, как вода: — И ты — всё, о чём я мог думать, когда бросил всё, я был чертовски глуп, я должен был понять — я никогда не хотел причинить тебе боль и никогда не хочу причинять тебе боль снова, Хосоки, я хочу разделить с тобой остаток своей жизни — пожалуйста… — Юнги-хён, — выдавливает Хосок, пытаясь остановить прямо-таки подавляющий поток слов от своего напарника, его… его жениха? Нет, не сейчас. Ещё нет. Он никогда не слышал, чтобы Юнги произносил так много слов одновременно, и, боже, он… он серьёзно, не так ли? — Юнги. — Ты выйдешь за меня замуж, Чон Хосок? — снова спрашивает Юнги, отчаянно, задыхаясь. — Да… боже мой, что за… да, Юнги! Да, конечно, я… — он притягивает старшего ближе для быстрого, отчаянного поцелуя, рыдая в ответ в губы Юнги, и это беспорядок, но, чёрт возьми, это не идеально. — Я так тебя люблю — да, я выйду за тебя замуж! И настала очередь Юнги с облегчением прижаться к нему, прижавшись губами к губам Хосока, на этот раз правильно. Хосок отвечает на поцелуй, как будто он голодный человек, жаждущий каждого прикосновения и соприкосновения их губ вместе — умирающий человек, доедающий свой последний обед. Он отвечает на поцелуй, как будто это он пережил события дня. Сейчас 1:17, и Чон Хосок должен спать. У него есть работа по утрам, дети, которых нужно встретить по дороге в школу, парковка, которую нужно контролировать, родители, чтобы успокоить — но вместо этого его очень настойчиво проталкивает через дверь спальни Юнги пара рук, губы Юнги едва оставляют его на секунду, чтобы он мог отдышаться. Они врезаются в порог, который Хосок не мог переступить всего час назад, его спина в спешке ударяется о дверь, но ему всё равно, ему всё равно, он просто хочет, чтобы Юнги был как можно ближе к нему… — Это не… как я планировал, не очень романтично… — Юнги ворчит ему в губы, пользуясь возможностью, чтобы закинуть одну из ног Хосока на свою талию для лучшего рычага. — Заткнись, мне всё равно, всё идеально, ты идеален, — выдыхает Хосок между поцелуями, надёжно обхватывая Юнги обеими ногами, чтобы старший мог опрокинуть их обоих назад на кровать. Дыхание Юнги выбивается из него при ударе, и он быстро возобновляет его, снова прижимаясь губами к губам Юнги, как будто ему нужен поцелуй больше, чем воздух. — Прочь, прочь… Прочь… — длинные тонкие пальцы Юнги настойчиво впиваются в рубашку Хосока, стягивая её на груди, пока Хосоку не приходится отдёргиваться с разочарованным стоном, чтобы позволить рубашке пролезть через его голову. Когда его взгляд на Юнги возвращается, он пользуется моментом, чтобы просто упиться им: прямые тёмные волосы рассыпаны вокруг головы, глаза ещё темнее, его маленькие губы покраснели и слегка опухли от попыток Хосока чуть ли не сожрать его. Хосок чувствует, как Юнги ёрзает над ним, его ноги расположены между раздвинутыми бедрами Хосока, а у Хосока возникает острая потребность — ценить его, по-настоящему любить его с головы до ног. Он начинает с того, что проводит ладонями вниз по рукам Юнги, обхватывая своими тонкими пальцами запястья Юнги и обнаруживая, что они охотно следуют за ним, когда он поднимает их над тёмной головой Юнги, прижимая их к покрывалу. — Останься, — приказывает он не без злобы. Губы его жениха нежно искривляются, когда он кивает в знак согласия, что вызывает у Хосока тёплую дрожь в груди. Теперь его руки скользят вниз по тыльной стороне рук Юнги, на этот раз медленнее, ощупывая каждый изгиб бледной кожи своего возлюбленного; родинка на тыльной стороне левой руки, маленькая цяточка на запястье. Старший всегда был меньше и ниже Хосока по натуре, но в его руках есть твёрдая коренастость за годы его военной службы и офицерской подготовки, которую Хосок всегда обожал. Хосоку нравится его обманчивая сила, то, как Юнги может с лёгкостью поднять его на руки, но рядом с ним он выглядит почти слабым, когда они идут по улице. Он наклоняет голову, чтобы поцеловать, на этот раз мягче, сгиб локтя Юнги, а затем лёгкую выпуклость его бицепса. Наконец он переходит на шею мужчины, уткнувшись носом в изгиб его плеча, в то время как его руки продолжают медленно двигаться вниз по рукам Юнги и вокруг его боков, чтобы снова ощупать его грудную клетку. Жив, думает он. Он жив. Юнги выдыхает воздух ему на ухо, и Хосок откидывается назад с лёгкой улыбкой на губах, хотя она тут же сбивается, когда он наконец ловит взгляд своего партнёра. Всё это время Юнги жадно наблюдал за ним, его глаза потемнели, а зрачки расширились, он смотрел на Хосока таким пристальным взглядом, что ему было трудно встретиться лицом к лицу. Когда он, наконец, встретился с ним снова, откинувшись на корточки, чтобы посмотреть вдоль линии тела Юнги лежащего под ним. — Ты уже закончил? — Юнги растягивает слова, кривя губы в удовольствии. Хосок не может не посмеяться в ответ. Он нежно прижимает ладони к груди Юнги по обе стороны, чтобы помочь себе сбалансировать, когда он перемещает своё тело, когда он скользит ртом вниз, встречаясь с острыми выступами ключиц Юнги. — Даже близко нет, — говорит он между лёгкими движениями по натянутой коже. Ему нравится лёгкое урчание удовольствия, которое он может чувствовать под своими губами, когда он дразняще покусывает гребень кости, любит это ещё больше, когда он наклоняется ниже, чтобы вместо этого сомкнуть рот вокруг одного из сосков Юнги, всё тело мужчины изгибается под ним. — Хосоки … — шипит Юнги, вцепившись руками в спутанные простыни над головой. Хосок чувствует, как взгляд Юнги обжигает его макушку, пока он продолжает свой путь вниз по центру груди Юнги, целуя, облизывая и посасывая кожу своего партнёра с энтузиазмом, желая оставить свои собственные следы, где только возможно. Он останавливается прямо над небольшим пятнышком крови, которое пробилось сквозь униформу Юнги, единственным пятном, портящим его удивительно бледную кожу. Что-то в этом зрелище заставляет Хосока замолчать, собственническое скручивание в животе, почти животная потребность вылизать кожу дочиста… Юнги, кажется, чувствует его колебания, принимает это как возможность и резко опускает руки, чтобы схватиться за руки своего партнёра. С удивительной лёгкостью он обхватывает ногу Хосока и крутит, используя рычаг, чтобы перевернуть их, пока Хосок не оказывается прижатым к кровати на его месте. Хосок смотрит на него, чувствуя головокружение и одышку. Его рот отвисает, красный, опухший и блестящий, приглашение, которое Юнги слишком готов принять — он наклоняется, чтобы захватить нижнюю губу Хосока своей, прижимая её между зубами, пока Хосок не наклоняет бёдра, чтобы прижать себя более плотно. Если дыхание Хосока было коротким из-за того, что его бросили на спину, оно укорачивается ещё больше, когда Юнги отстраняется, чтобы снова встретиться с ним взглядом, зрачки расширяются, так что он выглядит совершенно опьянённым видом Хосока. Всё это, и мы всё ещё в штанах, с усмешкой думает он. Следовать за этой нитью мыслей слишком легко, его руки пробираются вниз между их телами, чтобы повозиться с пуговицей и молнией на брюках Юнги — никто не может быть превзойдённым, даже когда он оказывается запертым, как животное, между углами брюк Юнги. — Ты такой красивый, Хосок… — Юнги выбирает этот момент, чтобы выпалить комплимент, слова падают с его губ, когда лицо Хосока кривится от сосредоточенности, пока он пытается просунуть руку под пояс боксеров Юнги действительно самая красивая вещь, которую он когда-либо видел. Хосок какое-то время ошарашенно смотрит на него, но Юнги никогда не умел выбирать время, а Хосок никогда не предпочитал слова действиям, поэтому в ответ он только обхватывает и без того твёрдый член Юнги через тонкий хлопок. — Д-да, Хосоки… — бёдра Юнги беспомощно дёргаются от прикосновения, их владелец выглядит не слишком довольным тем, что его прервали, хотя ему приходится сдерживать очередной стон, когда Хосок не обращает на него внимания и продолжает дразнить. — Не… не думай, что я не знаю, что т-ты делаешь… — угрожает он, эффект несколько теряется, когда его голос заикается и исчезает под напором Хосока, маленькие пальцы сжимаются и поглаживают всеми правильными способами. — Ммм, и что это? — Хосок напевает ему, цепляясь большими пальцами за резинку нижнего белья Юнги, чтобы снять оба слоя ткани с его кожи. — П-пытаешься отвлечь меня, — Юнги пытается ответить, его голос немного хриплым. Когда Хосоку удаётся стянуть его классические брюки до бёдер, он сбрасывает ткань с лодыжек и позволяет ей упасть на пол, к чёрту униформу. Хосок делает своё лучшее невинное лицо, когда его руки обхватывают голую задницу Юнги, оценивающе обхватывая небольшой, но сильный изгиб его мышц. — От чего? Его ответ приходит медленно, с запозданием, и не раньше, чем Юнги вытягивает шею, чтобы украсть поцелуй, а затем ещё один, его умные руки быстро стягивают спортивные штаны Хосока, оставляя их обоих голыми друг перед другом. Когда он отстраняется, его глаза следят за движением его рук, когда он имитирует прежние движения Хосока — проводя ладонями вниз по стройным рукам Хосока, благоговейно проводя кончиками пальцев по изгибу плеч Хосока, вдавливая большие пальцы в впадины под ключицами и нижней стороной его острой челюсти. Глаза Юнги впиваются в его глаза, когда он, наконец, снова встречается взглядом с Хосоком, глядя на него так, как будто он может выпить его целиком, если только будет смотреть достаточно долго. Это слишком интенсивно, абсолютная сосредоточенность, заставляющая Хосока чувствовать себя грубым и голым, чего никогда не было бы, если бы он был лишён своего последнего предмета одежды. — От любви к тебе, — ответ Юнги произносится тихим голосом, настолько запоздалым, что Хосок почти забыл, что он его ждал.. И вот снова, его горло пытается задушить его изнутри; смыкаясь вокруг глотка воздуха, который просто не наполняет его лёгкие в полной мере. — П-зачем мне делать… такие вещи? — хрипит он в замешательстве. Юнги не удостоил это ответом. Одной рукой он крепче обхватывает челюсть Хосока, перегибаясь через край кровати ровно настолько, чтобы нащупать маленькую бутылочку со смазкой, которую всегда держит под рукой, и слегка встряхивает её, чтобы Хосок увидел. Лёгкая улыбка украшает его тонкие губы, когда Хосок нетерпеливо кивает и шире раздвигает ноги, чтобы Юнги расположился между ними на коленях. Так легко потерять счёт времени, погружаясь в матрас, когда свободная рука Юнги скользит вниз по центру его груди, чтобы обвить длинные изящные пальцы вокруг его члена, упирающегося в изгиб бедра; откинуть голову назад и окунуться в ощущение, как пара влажных губ скользит по её длине, пара скользких пальцев дразнит его между ног. Его бёдра дрожат, когда Юнги сосредотачивает свой язык на нижней стороне головки, когда его свободная ладонь скользит по ней, проводя круговые движения по кончику. Это отвлекает его, потому что длинный средний палец Юнги пронзает его первым, медленно, уверенно и излишне осторожно. Хотя обычно он может возражать против деликатного обращения, сегодня что-то в этом глубоко резонирует с ним. После проникновения двух пальцев, Хосок не может удержать руки от желания запутаться в тёмных волосах Юнги; с тремя его хватка усиливается и крепнет, чтобы вернуть услугу, когда растяжка горит, горит так восхитительно. Он никогда не любил глубокий тон голоса своего любовника больше, чем когда он заставляет стон вибрировать в горле Юнги, сжимая его член, притягивая его всё ближе и ближе к краю, даже когда он притягивает Юнги ближе своей настойчивой хваткой. — Я… я не… думаю, что я протяну, — задыхаясь, признается он, немного несчастно, потому что это заставляет Юнги высвободить губы с смущающим хлопком — хотя трудно сожалеть о чём-то, что мог бы вызвать его партнёр лежит прикусив пальцы рук и вот так облизывать губы, Юнги смотрит, как он корчится на его пальцах, словно очарованный зрелищем. Несмотря на его предупреждение, Юнги не замедляет свои действия, пальцы поглаживают всё глубже и глубже с каждым движением, пока кончиками пальцев не достаёт до простаты, лаская её с привычной лёгкостью. Между почти хищной ухмылкой, которую Юнги посылает ему, и настойчивым удовольствием, внезапно выманенным у него из-за давления, Хосок бессилен, кроме как лечь и принять то, что Юнги даёт ему, опасно балансируя на грани, пока… С его губ вырывается сдавленный стон, когда Юнги вытягивает руку, чтобы крепко сжать пальцы вокруг основания члена Хосока, так что он бесполезно пульсирует в его руке, эффективно прерывая оргазм Хосока, прежде чем он успевает исчерпаться. Он задерживается, не разрушаясь, а наоборот, перематываясь, горя прямо под кожей Хосока, заставляя его чувствовать лихорадку. — Тсс, тсс, детка… — шепчет Юнги в кожу Хосока, когда его губы находят углубление пупка Хосока; лаская языком, натянутый живот. — Ещё нет… — Ю-Юнги, умоляю… аах… — слова снова застревают в его горле, когда прикосновение Юнги внезапно исчезает, его пальцы убираются, и тело Хосока отчаянно сжимается из-за отсутствия, как будто он может заставить себя вернуться к ощущению полноты. Он открывает глаза — когда он успел их закрыть? — чтобы увидеть, как скользкие пальцы царапают его бедро, держа его открытым и готовым, когда Юнги располагается между раздвинутыми бёдрами Хосока. Это было слишком давно, думает он, после лёгкого кивка Юнги в знак согласия и чувствуя, как его тело напрягается, чтобы приспособиться к внезапному давлению члена Юнги внутри него, жжение и растяжение одновременно приятное и знакомое. Он шипит сквозь зубы, когда Юнги позволяет гравитации медленно и непрерывно погружаться внутрь, доверяя телу Хосока приспособиться к нему, словно приветствуя. Руки Хосока находят руки Юнги, где мужчина уперся по обе стороны от их соединенных тел, вцепившись пальцами в простыни для какой-то опоры. Когда Юнги делает паузу, всегда задумчивый, чтобы дать ему время перевести дух и приспособиться, он сосредотачивается на том, чтобы просунуть пальцы между пальцами Юнги и сплести их вместе, чтобы освободить ткань от тисков Юнги. Руки Хосока мягкие, а руки Юнги грубые, но их мозоли находятся во всех тех же местах — один из-за того, что он держит карандаш, кисть; другой от курка пистолета. Как и в любом другом, здесь они дополняют друг друга. Хосок подносит длинные пальцы Юнги к своим губам, целуя каждую ушибленную фалангу с нежностью, которая казалась бы неуместной, если бы не то, что им обоим, похоже, нужно именно это. Достаточно лёгкого движения его бёдер, чтобы побудить Юнги продолжить, мужчина так явно пытается сдержать себя, судя по тому, как его бёдра трясутся от попытки удержаться на месте. Они двигаются вместе в отработанном танце, бёдра Юнги прижимаются вниз, чтобы встретиться с Хосоком с удивительной координацией — хотя то, чего ему не хватает в плавной грации, которую Хосок естественно несёт, он более чем компенсирует контролем и решимостью. Теперь он прижал Хосока не своими руками, которые запутались в тёмных локонах Хосока, а исключительной интенсивностью его взгляда, который обжигает лицо Хосока, улавливая каждое малейшее изменение в выражении лица, каждый вдох и выдох. Что бы подумали коллеги Юнги, если бы они когда-нибудь увидели его с этой стороны? Какое неописуемое ощущение быть представленным взору человека, который так часто бывает словно гроза. Хосок изо всех сил заставляет свои глаза открыться, не желая упускать ни секунды. Шея Юнги напрягается, пока он продолжает толкаться, мышцы напрягаются, пот блестит на коже. Юнги настолько привлекателен, что Хосок чувствует, как его тело сжимается при одном только его виде, и снова, когда бёдра Юнги запинаются в своем ритме, непоследовательность выдаёт надвигающееся освобождение его возлюбленного. Хосок смотрит на него, ошеломлённый и беспомощный, дрожа, несмотря на то, что горячий клубок удовольствия скручивается всё туже и туже в его животе. — Ю-Юнги, — выдыхает он, имя одновременно и как предупреждение, и как молитва. Юнги отвечает с собственным вздохом, не совсем справляясь в ответ на имя Хосока, хотя это очень близко. Небольшое смещение его бёдер и руки Хосока, сжатые по бокам Юнги, превращаются в когти, скользящие от пота и впивающиеся в него, когда под новым углом член Юнги находит простату Хосока на каждом последующем толчке его бёдер. — Юнги… Юнги… — он притягивает своего парня всё ближе, ещё ближе, пока Юнги не остаётся ничего, кроме как удерживать себя на локтях, чтобы не столкнуть их тела друг с другом. Их дыхание смешивается между ними горячим и тяжёлым, Хосок готов утонуть в нём, если сможет. — Юнги-я, я… ​​я люблю тебя, я люблю тебя… — слова, которые висели у него на языке неделями, может быть, месяцами, но теперь они так легко вырываются на свободу. Именно под звук Юнги, возвращающего ему слова, как обещание, Хосок находит своё освобождение, создавая беспорядок в небольшом пространстве между их телами, когда он прижимается к голой коже его живота. Над ним, почти нос к носу, Юнги улыбается — выражение лица немного напряжённое, немного пьяное и ошеломлённое — и о, это так прекрасно. Улыбка остаётся, уголки губ Юнги поворачиваются, даже когда он собственнически сжимает руку за головой Хосока, другая его рука опускается, чтобы перетащить ногу Хосока на своё бедро, так что каждое движение его бёдер в погоне за собственным оргазмом тащит все последние остатки удовольствия. от Хосока, что он может. Услышав, как голос его возлюбленного надламывается вокруг формы его имени, кажется, лишь подзадоривает Юнги, трахая Хосока на грани гиперчувствительности, в то же время вырывая из уст Хосока ещё больше сладких вздохов, стонов и нытья. — Юнги, Юнги, Юнги-я… Пока Юнги не останавливает собственное освобождение глубоким гортанным стоном, его грудь вздымается, когда напряжение захлёстывает его. Хосок прижимает Юнги к груди, пока тот дрожит от толчков, его собственное тело дрожит по совершенно разным причинам, они оба цепляются друг за друга с каждым предлагаемым поцелуем и лаской к обнаженной коже, посылая нервы в огонь, словно искры под напряжением в ночи. Когда их дыхание возвращается к ровному, незаметному ритму, и им удаётся достаточно распутаться, чтобы вспомнить, где начинается один из них и заканчивается другой, Хосок оказывается не на той стороне кровати. Его тело сгибается к Юнги, их позы зеркально отражены, как скобки, чтобы защитить укреплённое пространство между ними от любых сказанных слов. — Хосок… — начинает Юнги, но его успокаивает мягкий палец, прикрывающий его губы. — …шшш, я знаю… я знаю… — Я люблю тебя… — настаивает Юнги, упрямый до конца. — Я тоже это знаю. Хосоку требуется десять полных ударов сердца, чтобы услышать ответ Юнги, его голос опасен. — Правда? — Я люблю, — он обещает, торжественно и уверенно. — Я обещаю... Хосок должен спать, но щемящее чувство в затылке просто не даёт ему уснуть, оставляя закрадывающееся подозрение, что он забыл что-то важное. Сейчас 2:35 ночи, когда он вспоминает, как, спотыкаясь, встал с кровати, голый и сонный, чтобы вытащить свой телефон из кучи их коллективно брошенной одежды. Быстрое сообщение в ответ на десяток, которые он пропустил, от Чонгука заверяет старшего в их безопасности, а ещё одно — в честь благополучного возвращения Чимина домой. Объявления и обновления могут подождать до самого утра, рассуждает он сам с собой. Новости останутся. Он делает последний телефонный звонок, зевая сквозь полудрёму, и оставляет голосовое сообщение, чтобы позвонить и отпроситься с работы на сегодня. Дети тоже могут подождать, думает он — лишь с небольшим уколом вины — и возвращается в постель, крепко обвив руками распростёртое тело Юнги, когда тот наконец-то крепко засыпает.