реквием по тебе.

             

тридцать пять.

             Солнце было в зените, когда Киллуа поднялся на невысокий холм в двух милях от дома. Он взмок в дороге и тыльной стороной ладони вытер пот со лба, прежде чем обернуться и осмотреть пройденный путь. Дорожка примятой травы вела вниз по склону к домику, огороженному забором. Прогулка не заняла много времени, но май в том году выдался удушающе жарким, и Киллуа чувствовал себя так, словно прошел несколько часов без остановки.              Осмотрев бескрайние дали безымянной, но ставшей родной окрестности, Киллуа убедился: Гон выбрал хорошее место. С холма открывался вид на равнину и зияющую вдали полосу леса. Если дождаться заката, то взору откроется удивительный сумрачный мир. Киллуа поднимался сюда бесчисленное количество раз, но каждый из них был для него особенным. Может быть, потому что оно было связано с Гоном от самого начала и до конца.              Стянув с плеча рюкзак, мужчина бросил его в траву и приблизился к высокому, старому дубу — единственному источнику тени, — и встал на колени. Обычно бесстрастное лицо Золдика стало мягче и немного добрее: редкие лучинки-морщинки прорезались в уголках глаз, стоило ему улыбнуться и положить букет полевых цветов на расчищенную от сорняков могилу.              — Немного помялись, ничего? — прошептал Киллуа, кончиками пальцев огладив дощечку с аккуратно вырезанным на ней ножом «Гон Фрикс».              Тоска, которую удалось присмирить совсем недавно, охватила сердце мужчины, и раны, спешно затянутые, криво сшитые, вновь зазудели. Время дало возможность свыкнуться с мыслью о том, что вторая половина постели теперь всегда будет пустой, громкий смех (услышишь его в темноте — пожалуйста, не оборачивайся) останется только в памяти, а одеяло заменит родные объятия. Но оно не избавило от скорби, не лишило Киллуа воспоминаний.              Гона не было в живых четыре месяца и семь дней. Много это или мало для скорби по человеку, который стал для него всем?              — С днем рождения, Гон, — голос осел и имя, которое мужчина разучился произносить вслух при свете дня, выдохнул одними губами. — Я все еще скучаю по тебе.              В день смерти Фрикса мир Киллуа разрушился. Он прожил большую часть жизни с Гоном, чем без него, и, стоя возле постели мертвеца, не представлял, как двигаться дальше. Оказалось, конец наступил не двадцать два года назад, а там, в маленькой спальне, построенной совместными усилиями, в мгновение, когда сияние в глазах Гона померкло, и в его груди поселилась тишина.              После похорон, которые не состоялись бы без помощи Курапики, Киллуа безвылазно провел возле могилы две недели. Он говорил и говорил, пересказывая историю их жизни, долгого пути к месту, которое после многолетнего путешествия они смогли назвать домом. Затем, лишенный сил, впадал в липкое забытье сна, и холод одиночества проедал его изнутри. Просыпаясь с именем Гона на губах, мужчина повторял снова и снова «ты здесь?» в надежде услышать ответ, но его никогда не было.              Киллуа хотел умереть, оставив свою плоть и кости там, где осталось его сердце — в шести фунтах под землей. Но как только боль достигла пика, Курапика вернул его к жизни. Шлепнул по щекам и жестко сказал:              — Гон не простит тебя, если ты сейчас сдашься.              Собранный по кускам, наспех залатанный клейкой лентой, Киллуа учился жить заново. Это было непросто, ведь он все еще иногда задавал вопросы, на которые запоздало отвечал Курапика; боролся с кошмарами, в которых Гон всегда был впереди, в окружении тепла и света, и уже никогда рядом; и изнывал от тоски по безвозвратно ушедшим дням их юности и взросления. И все-таки Киллуа продолжал жить.              Устроившись под тенью исполинского дуба, мужчина посмотрел вдаль. Его пальцы непроизвольно сжали кольцо, висящее на шее на тонкой цепочке, и он улыбнулся. Однажды их с Курапикой время тоже истечет, обещания, данные мертвецам, исполнятся, и тогда земля очистится от людского присутствия. А до тех пор Киллуа попытается увидеть мир за границей океана и пронести в себе память о человеке, которого любил. До самого конца.       

тридцать четыре.

             Когда Гон заболел, все решили: ему хватит и нескольких суток, чтобы поправиться. Он был крепким парнем, без труда переносящим любые невзгоды, и простуда — самое легкое из того, с чем ему приходилось сталкиваться. Киллуа не переживал до тех пор, пока кашель Фрикса, похожий на собачий лай, не стал звучать ночи напролет.              Поначалу Гон врал, что все в порядке и исцеление — вопрос времени, но его кожа под пальцами Киллуа горела, и пот, стекающий по лицу, оставлял на простынях сырые разводы. Он то впадал в тревожный сон, беспокойно мечась по постели и стеная от боли, то резко возвращался в реальность, задыхаясь от недостатка кислорода. Тогда Киллуа помогал ему сесть, облокотившись на подушки, чтобы дышать стало легче.              Золдик спал урывками, дежуря у постели Фрикса целыми сутками. И тщетные попытки Курапики заставить взять перерыв приводили лишь к ругани. Мужчина оставался непреклонен и никакие доводы друга позаботиться о больном не могли заставить Киллуа покинуть спальню. Он не хотел упускать моменты пробуждения Гона и еще больше беспокоился о том, что тот может перестать дышать. Держа безвольную руку в своей ладони, Киллуа напряженно вслушивался в хриплое дыхание и подрывался каждый раз, как только в комнате поселялась неуютная тишина.              У них не было ни лекарств, ни толковых знаний. Курапика готовил травяные чаи и бульоны, которые они почти насильно вливали в рот Гона, надеясь, что его организм сможет победить болезнь. Только вот день сменялся днем, а легче Фриксу не становилось. Спустя неделю мужчина все реже приходил в себя, а когда это все-таки случалось, то не сразу признавал в Киллуа возлюбленного. Несколько долгих секунд он смотрел так, словно видел человека перед собой впервые, и лишь затем в помутневших глазах мелькало узнавание, и Гон тянул губы в слабой улыбке.              — Как же больно, — прошептал он в одно из своих пробуждений.              Его голова тяжело лежала на плече Киллуа, и жар, исходивший от ослабевшего тела больного, передавался даже через несколько слоев одежды. Температура не спадала, и от компрессов с холодной водой было мало толку.              Сердце Киллуа болело. Он все чаще порывался сбежать, вырваться из удушающей атмосферы болезни и слабости, поселившейся в спальне, но не мог. Не сейчас, когда Гон нуждался в поддержке. Может быть, в последний раз. Сжимая свободную руку в кулак, давя рвущийся изнутри крик, Киллуа преданно оставался рядом и, прижимая к себе Гона, пытался убедить его — или себя, — что завтра обязательно станет легче.              И легче действительно стало. В тот день за окном было пасмурно, и крупные хлопья снега завалили дорожку перед домом. Они оказались изолированы от целого мира по ту сторону порога, но никто не жаловался, ведь, казалось, болезнь Гона отступила. Фрикс все еще не мог подняться с постели, говорил едва слышно, пил мало, но его сознание прояснилось, и он снова начал улыбаться. Для Киллуа эта улыбка была дороже всего на свете.              Если бы мужчина был внимательнее, то обратил бы внимание на важные мелочи, упущенные от изнеможения: на то, какими грустными были обычно спокойные глаза Курапики, пока они втроем болтали в ранний декабрьский час; на то, что Гон отказался от еды, легко сославшись на пресловутое «позже»; на то, как крепко он держал руку Киллуа и, не отводя взгляда, почти все время, проведенное в сознании, смотрел на него с бескрайней нежностью и любовью.              Оказавшись заложником собственной надежды, Киллуа не знал или не хотел знать, что то было вовсе не исцелением, а лишь возможностью попрощаться. И Гон с Курапикой позволили ему обмануться. В противном случае вместо благодатного покоя горе пришло бы в их дом раньше времени.              — Весной, как только окончательно поправишься, давай отправимся за море, — устало пробормотал мужчина, прижимаясь щекой к плечу Фрикса и обнимая его за талию. Бессонные ночи и стресс давали о себе знать, и Киллуа был близок к тому, чтобы погрузиться в долгожданный мирный сон.              — Обязательно отправься, — едва слышно прошелестел родной голос. Киллуа не видел, но знал: Фрикс улыбался, целуя его в макушку. Это прикосновение было последним, что мужчина почувствовал, прежде чем окончательно погрузиться в сон. Когда он открыл глаза в следующий раз, рука Гона была уже холодной.       

тридцать.

             К тридцати в Киллуа осталось не так много чистой, юношеской энергии, заставляющей безостановочно двигаться вперед. Разнообразие деревень и городов, чьи названия становились известны лишь изредка, слились в безымянные пустые улицы, дома и тени воспоминаний о людях, которые когда-то там обитали. Отбросив ненужную скорбь, мужчина смирился с тем, что в пределах Японии в живых осталось только трое. Как обстояли дела там, за морем, — неразрешимая загадка, ведь отправиться на другой континент они не решились.              — Может, мы тоже давно мертвы, — предположил одним вечером Курапика, спокойно разливая по чашкам безвкусный чай. И пока Гон пытливо — и откуда в нем столько жизни? — объяснял невозможность данной теории, Киллуа был близок к тому, чтобы с ней согласиться.              Их существование нельзя было сравнить с везением. Особенным Киллуа себя тоже не чувствовал. Если бы им не суждено было встретиться, одиночество стало бы самым горьким из наказаний. Взглянув на спорящих друзей, мужчина содрогнулся. Он не смог бы без них выжить. И дело вовсе не в выносливости или умении приспосабливаться, а в непревзойденной силе человеческих взаимоотношений.              Они были в пути несколько месяцев, оставив далеко позади старое жилище, в котором пробыли не более полугода. И что-то в том, как неутомимо и бойко Гон продвигался вперед, подсказывало: он искал нечто конкретное, даже если сам этого пока не осознавал. И когда одним августовским вечером, Фрикс, вырвавшись на сотню метров вперед, взобрался на холм и остановился, Киллуа понял: они, наконец, добрались до конечной точки.              Вид Гона, чей силуэт был обрамлен лучами заходящего солнца, придал мужчине сил, и он поспешил вперед, в два счета нагнав возлюбленного. Как только Киллуа оказался на вершине, перед ним открылся удивительный вид утопающей в тепле и свете долины. Бескрайний океан холмов и леса, разбавленный блеском протекающей мимо реки, за которой они следовали. Но, несмотря на прекрасный вид, сердце Киллуа трепетало не при виде него, а довольного собой Гона, забавного щурящегося на солнце.              — Взгляни-ка, — указав пальцем вниз, по-ребячески воскликнул он.              Проследив за движением его руки, Киллуа обнаружил у подножья с десяток давно заброшенных, ветхих домов. Одному из них суждено было стать их последним пристанищем.              — Нужно будет подготовить всё до наступления зимы, — подтвердил его мысли Курапика, внезапно возникнувший за их спинами. — Возражения не принимаются. Я и шагу дальше не ступлю.              Гон рассмеялся, и легкий ветерок разнес его смех по всей долине.              Они и правда остались там. Выбрав ближайший к холму дом, принялись постепенно налаживать быт. Прежде их остановки редко бывали слишком длинными, теперь же, как ощущал мужчина, они собирались остаться здесь на целые годы. Слово «дом» по-прежнему звучало странно, потому что для Киллуа оно означало вовсе не место, а человека. И все-таки, вкладывая в перестройку жилища все свои силы, с ворчанием, но усердием копаясь в импровизированном саду и по рекомендации Курапики собирая съедобные ягоды и травы, он чувствовал себя на своем месте.              В теплые месяцы Гон много времени проводил у реки. Изобилие рыбы позволяло ему без труда обеспечить их троих приличным запасом еды. И хотя за все то время, проведенное в новом доме, Киллуа успел наесться ею на годы вперед, он признавал: она все еще была вкусной.              Если в какой-то момент Фрикса не оказывалось у водоема с удочкой, то он почти наверняка находился на холме. Киллуа частенько приходилось взбираться наверх, чтобы позвать его к ужину.              — Каждый раз как в первый, — признавался Гон, любуясь ставшим привычным, но не утратившим своей красоты закатом.              — Лучше бы на меня так смотрел.              Оба знали: то было лишь шуткой, потому что Фрикс всегда смотрел на Киллуа, даже если последний этого не видел.              В один из вечеров, вновь заставших их на холме, Гон протянул мужчине кольцо. Кружочек металла, поврежденный временем, но тщательно отполированный, как влитой скользнул на палец Киллуа. Идентичное уже красовалась на фаланге самого Фрикса. Молчаливое согласие, беззвучное обещание стало их брачным обетом, закрепленным поцелуем.              В тот вечер они ожидаемо опоздали к ужину, чем вызвали пылкое недовольство Курапики.       

двадцать пять.

             — Поймай меня, если сможешь! — воскликнул Киллуа, похлопав Гона по плечу и внезапно сорвавшись с места.              Бежать по пляжному песку оказалось непросто. Босые ноги то и дело вязли, затормаживая движение, но Киллуа все еще был немного ловчее своего парня и полон уверенности: он не позволит догнать себя раньше времени. Ветер путался в светлых, отросших почти до плеч волосах и юрко забирался под ворот широкой рубашки. Киллуа чувствовал себя легко и свободно, и смех, вырвавшийся из его груди, слился с шумом прибоя. Он знал, что Гон, сбросив груз рюкзака с плеч, уже бежал следом, и глаза его горели весельем и неутомимой жаждой победы. Они выросли слишком рано в попытке выжить в новом мире, но смогли не утратить пылкости жизни.              Гон догнал его у самой кромки воды. Схватил за ладонь и потянул на себя так резво, что оба, пошатнувшись, упали. Морская прохлада лизнула пятки, столкновение неизбежно привело к синякам на коленях, но, взглянув друг на друга, мужчины лишь рассмеялись.              — Я просто тебе поддался, — заворчал Киллуа, прижимаясь к груди Фрикса. Под его ухом зазвучало размеренное биение сердце. Успокаивающее и родное. Оно не должно было никогда остановиться.              Проведя на пляже несколько часов, они собрались отправиться в облюбованный дом на берегу лишь к вечеру. И потому поздно заметили незнакомца, наблюдающего за ними в тени невысокой скалы. Издалека не было ясно, мужчина то или женщина, а может и вовсе иллюзия. Им не удавалось встретить других людей — ни живых, ни мертвых — больше десяти лет.              — Привет! — закричал Фрикс и дружелюбно взмахнул рукой прежде, чем Золдик успел бы его одернуть. — Мы сейчас подойдем к тебе, ладно?              — Чего ты так кричишь? Мало ли кто там! — зашипел на него мужчина, но было слишком поздно. То, с каким энтузиазмом Гон бросился на встречу к чужаку, почти заставило Киллуа почувствовать себя преданным. Былое озорство и радость испарились в два счета, оставив горечь разочарования, подпитываемое опасением. Наблюдая за удаляющейся спиной возлюбленного, ему не оставалось ничего, кроме как догнать Фрикса. Он не мог вести себя по-ребячески. Не сейчас, когда им повезло наткнуться на еще одного человека.              Это не было ошибкой. Настоящий, живой и — по заверению Гона, не удержавшегося от рукопожатия, — теплый мужчина стоял напротив них, скрестив на груди руки. Он не казался дружелюбным. Хмурое лицо, подозрительный взгляд исподлобья и односложные ответы без конкретики наталкивали Киллуа на мысль, что им не рады. Вот только Фрикс так не считал или попросту не хотел замечать чужой отстраненности. Он бестактно продолжал расспросы и настойчиво звал незнакомца в их дом хотя бы на один вечер.              — Ты не можешь уйти. Не сегодня.              — Лучше сдавайся, — снисходительно фыркнул Киллуа, пусть и не разделял теплых чувств к тому, чье имя по-прежнему оставалось в секрете.              Солнце окрасило море кроваво-красными разводами и почти скрылось за горизонтом, когда мужчина все-таки согласился поужинать и переночевать в их доме. Никто не рассчитывал, что случайное знакомство станет началом общего непростого пути, но решение держаться вместе хотя бы какое-то время было принято уже на следующие сутки. Тем, кто предложил незнакомцу остаться, оказался Киллуа.              Еще в первую ночь, не сумев заснуть от переизбытка эмоций, он спустился вниз, надеясь пройтись. На входной лестнице Золдик обнаружил нового знакомого, бесстрастно смотрящего вдаль. Прямая спина, белые руки, сложенные на коленях, и глаза — выжженная пустыня. Еще не мертвец, но уже как будто и не человек. Потерянный и забытый. Казалось, он предпочел бы умереть здесь и сейчас, вот только что-то заставляло его продолжать цепляться за бесполезную жизнь.              Наблюдая за ним, мужчина ощутил укол совести за свои ранние эмоции. У Киллуа был Гон, а кто сопровождал этого чудака, кроме безутешного одиночества? Многим позже, мужчина расскажет о нелегкой судьбе и обещании, данном близкому другу, а пока, заметив присутствие Киллуа, он только спокойным голосом прошелестел:              — Меня зовут Курапика.       

девятнадцать.

             Радио, с которого Киллуа стер пыль и подключил к обесточенной розетке, сохраняло молчание, вот только он почему-то продолжал ждать, когда оно зашипит помехами, и диктор объявит штормовое предупреждение. Погода не ладилась вторые сутки, и предчувствие, засевшее где-то в подреберье слева, подсказывало: грядет катастрофа. Последние годы выдались тихими и размеренными, что позволило им с Гоном не беспокоиться о причудах природы, но именно в день их ссоры она решила возместить все убытки.              Конфликт вышел ничтожным, по-детски неразумным и глупым. Переполненный обидой, Киллуа ушел первым. И только позднее осознал: то было позорным побегом не столько от Гона, сколько от чувств к нему. Злость, направленная на друга, была отражением собственной неуверенности и страха, что его привязанность — неуместная и странная — будет способна разрушить их многолетнюю дружбу. Киллуа много думал о том, что при других обстоятельствах, при жизни, которую у них отобрали, Гон непременно выбрал бы кого-то другого, что даже не задумывался об истинном отношении Фрикса к нему. Если бы Киллуа только решился поделиться своей тревогой, если бы не сорвался на крик, все сложилось бы иначе, и он бы не остался один.              Одиночество пугало. Но страх этот был ничтожен в сравнении со стремительно растущим беспокойством за Гона. Как только погода начала портиться, грозя перерасти в бедствие, Киллуа бросился обратно к их с Фриксом убежищу. Все вещи остались на прежнем месте, даже брошенная в порыве ссоры кружка нетронутой лежала в углу, а вот самого Гона в доме не нашлось.              Первые два часа юноша провел в нервном ожидании. Слушая неработающее радио, он наблюдал за тем, как громоздкие тучи строем надвигались на город, а затем вдруг сорвался с места. Медлить больше было нельзя.              В городе, название которого Золдик не удосужился запомнить, было не так много мест, в которых они с Гоном успели побывать. Исследовав ближайшие дома, юноша выбежал на главную улицу, и тогда первые капли дождя предупредительно забарабанили по иссохшей земле. Двигаясь против ветра, он превозмогал не только природу, но и самого себя.              — Гон! — закричал Киллуа, остановившись посреди пустой дороги. Ветер унес вопль вдаль, дождь перемолол его зов без остатка. Посреди нарастающего природного безумия Гон едва ли мог его услышать, но Киллуа продолжил звать друга по имени. Что-то в нем беспокойно шептало: если он сейчас замолчит, все будет кончено.              Внезапно обрушившийся на голову юноши ливень дезориентировал его. Оглядываясь по сторонам, он больше не различал предметы и здания, находящиеся дальше нескольких метров. Сквозь шум дождя почти не проникали посторонние звуки, создавая вокруг непроницаемый вакуум. И потому, когда ветвь дерева над юношей дала трещину и начала падать, он не обратил на нее внимания. Краем глаза Киллуа уловил рядом с собой смутное движение, а затем его резко отбросило в сторону, прямиком в грязную лужу.              Секундой позже тяжесть чужого веса придавила юношу к земле, и в попытках выбраться он беспомощно барахтался под чьим-то твёрдым телом.              — Киллуа! — воскликнул знакомый голос, мгновенно заставивший Золдика прекратить сопротивление. — Я так волновался! Еще немного и я не успел бы.              Облегчение, расцветшее внутри Киллуа, сдавило горло, почти лишило рассудка. Влага на лице была дождем и, может быть, — он никогда не признает, — слезами, потому что это был Гон, и он был в порядке.              Поднявшись на ноги, Фрикс протянул Киллуа руку, помогая встать. Глаза его горели неподдельной радостью. Он тоже волновался.              — Дурак, — пробормотал юноша, продолжая крепко сжимать ладонь друга в своей до тех пор, пока они не вернулись в убежище. Что-то в том, какой теплой была рука Гона, какими шершавыми оказались наощупь его пальцы, заставляло Киллуа чувствовать себя в безопасности, даже если оба были промокшими до нитки, даже если вокруг бушевала природа.              Сухая одежда не помогла согреться, и Фрикс торопливо разводил огонь в старой бочке. Теперь, стоило им снова оказаться под надёжной защитой, Киллуа чувствовал себя неловко, но он больше не хотел убегать. Подобравшись к другу сзади, юноша осторожно прижался лбом к его спине. Чувство вины жгло сердце. Желание быть признанным тем, в которого он был влюблен, сводило с ума.              Гон был непривычно серьезен, сказав:              — Мне было страшно, что я тебя потеряю.              — Прости. Я снова все разрушил.              Неровная улыбка и взгляд в пол. Бесстрашный Киллуа тоже чего-то боялся.              — Киллуа, посмотри на меня, — мягко попросил Гон, обернувшись, и юноша не мог на эту просьбу не откликнуться: поднял голову и взглянул другу прямо в глаза. — Я хотел бы быть с тобой не потому, что у меня нет выбора, а потому что ты — это ты. Даже если бы люди тогда не исчезли, я бы все равно выбрал тебя.              Щеки Киллуа вспыхнули. Фрикс, осознав смысл сказанных слов, тоже зарделся. В конечном счете, самым большим дураком оказался сам Киллуа.       

тринадцать.

             Снег крупными хлопьями падал на лицо Киллуа, застревая в длинных ресницах и мешая видеть. Небо над головой, невзрачное и серое, смазалось от влаги, но мальчик все равно продолжал смотреть вверх. Если зажмуриться, то из глаз невольно могут покатиться слезы, а он бы этого не хотел, пообещав самому себе оставаться сильным.              Шел декабрь N-го года и первая зима с тех пор, как все люди исчезли. Не осталось ни прощальных записок, ни мертвых тел, словно целый город в спешке уехал, не пообещав вернуться.              Поначалу Киллуа даже обрадовался. Больше никаких запретов и ограничений от родителей. Никаких уроков и выговоров от учителей за непослушание. Он бродил по магазинам, наряжаясь в стильные вещи, питался одним фастфудом и сладостями, не спал до самого утра. Дни шли, и ставшие рутинными привычки начали приносить только разочарование.              Мамины удушающие объятия, рассказы отца о молодости по пятничным вечерам и звонкий смех дорогой сестренки. Киллуа так сильно тосковал по отнятому прошлому, что охватившее сердце горе казалось безутешным. Вернувшись домой, мальчик разревелся прямо на пороге.              Ясные дни Киллуа проводил в городе. Бродил по улицам, заглядывал в чужие дома и машины, надеясь обнаружить человека. Хотя бы одного ничтожного человечка, чтобы больше не чувствовать себя одиноким и брошенным. И все то время, проведенное наедине со своими мыслями, задавался вопросом, не проклят ли он или, может быть, даже умер. Иначе, почему все его оставили?              Нужно было двигаться дальше, выйти за пределы города и префектуры, но вскоре у него не осталось ни мотивации, ни сил. Лежа на тонком слое первого снега, Киллуа решил: он обязательно отправиться туда весной, если сможет пережить зиму.              — Ты что, болван? Заболеешь, — возмутился голос сверху, после чего на лицо Киллуа приземлилось что-то мягкое и пушистое. Испугавшись, он резко подскочил на ноги, отбросив неизвестный предмет в сторону. Шерстяной шарф упал к ногам невысокого мальчика, возмущенно смотревшего на Золдика темными, совиными глазами.              — И шарф тетушкин выкинул.              Киллуа сначала опешил от такой претензии, а потом разозлился.              — Кто так подкрадывается? — голос зазвучал непривычно хрипло и тихо. Юноша не мог вспомнить, когда в последний раз говорил вслух; пришлось откашляться и повторить снова. Вышло немного глупо.              — Испугался? — весело хмыкнул незнакомец, поднимая с земли шарф и оттряхивая от снега.              — Ничего я не испугался! Посмотри на себя, как тебя можно бояться?              Бояться и правда, казалось, нечего. Незнакомец выглядел безобидно, даже дружелюбно. Более того — он был первым человеком, которого Киллуа встретил за долгое время. И осознание этой простой истины как обухом ударило его по голове.              — Ты же настоящий? — выпалил Киллуа прежде, чем осознал сказанное.              Незнакомец вдруг оказался близко-близко и, взяв Золдика за руку, приложил его ладонь к своей щеке. Тепло человеческой кожи ощущалось непривычным, почти забытым. Невольно юноша скользнул пальцами к мальчишеской шее, выискивая точку пульса. «Бум-бум» — бойко застучало сердце под подушечками. Звук чужой жизни, завораживающий и влекущий, оказался настолько притягательным, что Киллуа на мгновение выпал из реальности.              — Ну как, настоящий? — полюбопытствовал незнакомец и мягко тыкнул Золдика в щеку. — Ты тоже. Здорово, правда?              — Д-да.              Юноша запоздало зарделся и неловко отстранился.              — Я Гон, кстати, — представился мальчик, и расплылся в теплой улыбке, протягивая шарф. — Надень, пожалуйста, а то на тебя смотреть больно.              — Киллуа, — отозвался Золдик, кутаясь в теплый шарф. Стало гораздо уютнее.              Оказалось, Гон начал свое путешествие почти сразу, как только люди из его деревушки исчезли. Успев обойти несколько крупных городов, он обнаружил, что все они были пусты. Заметив Киллуа в тот день, он возмутился тому, как беспечно тот относится к своему здоровью теперь. Они решили переждать зиму в доме Киллуа, а затем отправиться в путешествие. На год или два, а может и на всю жизнь.              От растопленного камина исходил невероятный жар, но гораздо теплее Киллуа было от мысли, что он больше не один.              — Ты не уйдешь? — глядя в потолок, едва слышно прошептал юноша.              — Никогда, — так же тихо ответил Гон.              И Киллуа ему поверил.