Пожирая глазами

«И где бы

Ты ни был,

Запомни,

Я буду там.»

      Этой ночью они встретились снова. Уже не первый раз в этом месяце. Уже дьявол знает, какой раз за эти долгие тёмные годы.       Чон У периодически чувствует приближение соседа, как ауру мигрени, наплывающую на мозг с задворок его вялой адекватности, как грозовое облако, искрящее мелкими разрядами, буквально осязаемыми где-то под крышкой черепа. А в моменте, когда буря разыгрывается во всю силу, уже не может сказать, это 203 в нём или… или это Юн уже внутри него. Это 203 поселился в его всё ещё недобитом разуме, или Чон У превратился в часть погибшего сознания 203, стёршись из реальности? Второе кажется ему логичнее, потому что то, как он существует теперь, — уже не жизнь. Она не принадлежит ему. Тогда получается, что это 203 всё ещё жив, раз сам Юн бесконечно варится в его кошмарном существе?.. Ну конечно же… Конечно, он существует, иначе как что-то несуществующее может оказывать такое влияние на реальность?! Как может оно, спустя девять чёртовых лет, снова сидеть на его груди, теперь накаченной и ближе к центру покрывшейся волосками, которых не было в двадцать пять, когда это случилось между ними в первый и последний… последний раз?..       — Детектив Чон говорит… Что ты точно… Был мёртв…       Улыбающееся лицо соседа, ничуть не тронутое ни временем, ни разложением, возникает прямо у лица Юна. Белое, как рыбье брюхо, расколотое широкой трещиной рта. 203 отмахивает в сторону отросшие каштановые пряди с лица Чон У и проводит гладкой подушечкой пальца по щетинистому подбородку. Кровь, струящаяся из-под всклоченных чёрных волос, повторяет изгибы высоких надбровных дуг и скул, алые змейки сходятся под гладким выступающим подбородком, откуда капают на осунувшиеся щёки и пересохшие губы Юна, чаще и чаще, заливают кровавым жаром глаза, но он видит 203 ясно и чётко, без единого сомнения, и ощущает, как худые руки соседа передавливают его окрепшую шею, будто ломкий стебелёк травы.       — Он не знает…       Свистяще насмехается сосед, как в миг перед самой своей смертью, и Юн порывается схватить его в ответ, сжать его горло так, чтобы хрустнул кадык, а затем перехватить за голову и свернуть его проклятую шею, ведь он тренирует своё тело ежедневно уже не первый год, чтобы наконец сделать именно это — уничтожить 203 отныне и навсегда. Но…       — Этого всё ещё недостаточно, лапуля.       Мускулистые руки Чон У снова и снова лежат мёртвым грузом по обе стороны от бездвижного тела, будто придавленные каменными плитами, в то время как неживые, но оттого не утратившие свои особенности глаза соседа находятся прямо перед его собственными. Их взгляд вонзается в недра его зрачков, как острие свежезаточенного мясного ножа, и входит в самую мякоть мозга. Грубая сила не имеет власти над взглядом 203, однажды ставшими его новым создателем и новой же погибелью.       — Ты — порождение моей воли, комната 202. Лучший из созданных мной шедевров.       И Чон У лежит недвижимо, как тогда, в свой первый сонный паралич, внутренне сжигаемый нескончаемой борьбой эмоций и скованный мертвенным покоем снаружи. Однажды замеченный нехорошими глазами и навек ими проглоченный. Не проигравший ему в день резни, но всё равно побеждённый.       Он лежит и подчиняется всему, что 203 вытворяет с его телом в следующие секунды, тянущиеся, будто веки вечные в адском котле: ласкает и одновременно делает больно в самых интимных местах. Укусы 203 жгут, как перец, напористый язык с аппетитом слизывает проступающую кровь, и за всем этим Чон У не сразу замечает, что в этот раз обнажённый сосед уже не сидит на его груди, он уже между его парализованных бёдер, он уже в нём, ворвался внутрь, как заточенный кол и теперь раздирает его на части резкими и частыми толчками. Зубы скрючившего спину 203 карябают ключицы, вгрызаются в шею, искусывают лицо. Челюсти клацают, натянутые ткани надрываются с чавкающим хрустом — Юн не забудет этот звук никогда: откушенный 206-м хрящ левого уха до сих пор иногда даёт о себе знать неутолимым фантомным зудом. Однако сейчас он вдруг перестаёт ощущать что-либо, будто его болевой лимит оказывается превышен, когда сосед, не размыкая зубов на его губе, мотает головой, как коршун, потрошащий добычу, отрывает от тела Юна куски кожи, жил и мышц, смакуя его собственное мясо прямо у него на глазах, делая его таким, каким не смог сделать тем злополучным утром на крыше. Нервы Чон У словно погружены в анестетик, а 203 глотает, не жуя, оскаленно улыбается и припадает к приоткрытому, безгубому теперь рту Юна, разделяя с ним свою кровавую трапезу.       — Это мясо тебе по вкусу?       Чон У чувствует влагу чужой кровавой слюны на своих губах, волокнистое парное мясо во рту, тошнотворное, будто всё ещё пульсирующе, которое невозможно ни проглотить, ни выплюнуть. Сосед поедает его заживо, не повреждая крупных сосудов, истязает тело так искусно, что постепенно беззвучная агония превращается искалеченным разумом в экстаз, и он впервые желает сдаться.       И теперь уже хочет схватить 203 за волосы из остатков сил, грубо наматывая пряди на пальцы, чтобы прижать к груди до треска костей и позволить сожрать себя. Окончательно так, до самых ничтожных нервных окончаний. Слиться в обоюдном оргазме, как в кульминации борьбы за сломанную жизнь, и впитаться в его кровь, чтобы стать энергией его совершенной жестокости и быть выплеснутым в этот блядский мир абсолютным злом, ведь он всегда этого заслуживал.       «Да будет так.»       Тогда рука Чон У, наконец, поддаётся его намерению. Устремляется вверх, к чернильной копне, и рассекает перенапряжёнными пальцами воздух, сжимается в кулак до дрожи, так и не поймав чужую голову в стальную хватку.       Чон У один в своей комнате. 203 исчез. Вновь ускользнул в небытие, не оставив после себя ни грана неумолимого чувства близящейся смерти, ни железного запаха сырого мяса, перемешанного с горечью табака, ни пылающих ран на лице, ни влажных следов между бёдер. Только вспотевшая спина липнет к простыне, только нижнее бельё промокло насквозь, а в паху всё ещё нисходит щекотливый спазм.       В распахнутых, как в последний миг перед сладкой погибелью, карих глазах опять стоят слёзы. Крепкая грудь содрогается от сдавленного плача. Чон У откидывает одеяло, медленно садясь на кровати и пряча в ладонях раскрасневшееся лицо. Опять… Он сделал с ним это опять. Он снова сделал его своим.       Пальцы спускаются вниз по шее к теперь ярко выраженным трапециевидным мышцам, где нащупывают плоские шрамы от «метки», оставленной соседом промозглым зимним утром девять лет назад. Вторая рука резко выдвигает ящик прикроватной тумбочки, тянется к кухонному ножу. В холодном оружии больше нет дефицита: нынче оно распихано по всему дому на случай атаки. Юн точит по одному из ножей каждый день, пока однажды они не истончаются донельзя и не ломаются, а потом меняет на новые. Он знает, что если не проведёт этот ритуал хоть раз, то беда по-настоящему войдёт в его неприступную мрачную крепость, организованную в маленькой съёмной квартире, и у неё будут глаза 203.       Подушечка большого пальца скребёт лезвие поперёк. Юну хочется вырезать каждый мелкий рубец от зубов треклятого соседа, убрать следы его вторжения в свои тело и душу на клеточном уровне, но он пока ещё способен сдержать себя от самоповреждения.       А ведь среди этого повторяющегося из месяца в месяц кромешного пиздеца сегодня появилось одно светлое пятно. Сегодня Чон У освободил себя сам. Силой воли. Точнее, силой окончательного от неё отказа. Выходит, всё это время свобода была в смирении со своей участью? Значит, у него появился шанс на жизнь?       Губы Юна растягиваются в злорадствующей ухмылке от ощущения проклюнувшейся возможности вернуть себе себя. Он наконец чувствует, что хоть и исковеркан донельзя, унижен, пережёван и сплюнут под ноги, но всё-таки ещё дышит.       Это не он однажды сдох на лестничной клетке безвестным моральным уродом с пробитой молотком башкой. Нет, он всё ещё здесь, он снова чувствует силу, не только во вновь подвластных ему тренированных мышцах, но и где-то в прояснившемся самосознании, чувствует, что настоящий, ведь только что сам прогнал 203 из дома одной только мыслью.       Сердце всё ещё тяжело стучит в грудной клетке, но скупые слёзы высыхают, а голову начинает сдавливать настоящей мигренью. Чон У тянется за лежащими на тумбочке препаратами, выписанными психиатром, очередную дозу которых он забыл принять перед сном.       Но это ничего. Да, ему сложно, но он продолжит справляться отныне и впредь, он сильнее злой бездны, в которую однажды имел несчастье вгляделся и практически всё в ней потерять.       Горькие таблетки туго спускаются по горлу с мелким глотком воды, испачканное бельё летит на пол, а разнывшаяся голова опускается обратно на комковатую подушку в давно нестиранной наволочке. Пара десятков минут в абсолюте мысленной пустоты, и пульсирующее давление на виски отступает, давая дорогу к пусть лекарственному, но всё-таки успокоению.       Остаток ночи он проспит без кошмаров и параличей, теперь уж точно.       «Ну и что, гнида, думал, нет мне от тебя спасения? Думал, есть участь хуже смерти?»       Глаза Чон У слипаются, дыхание замедляется, а сознание теряется в беспроглядной глубине химического сна.       — Есть, — доносится баюкающий шёпот 203 из-за стены, заклеенной ворохом нужных и не очень бумаг. Прямо как в комнате гошивона, куда он, уже находясь на грани психоза, вернулся спустя несколько дней, пытаясь убедить себя, что ничего не случилось, но уже с канцелярским ножом и твёрдым намерением биться не на жизнь, а на смерть. Прямо как девять проклятых лет назад. — И она твоя.