Предрассветный закат

— Ты помнишь, что я говорила тебе? Тогда все, чем была я полна, вмиг исчезло. Напряжение сдавливало нервы, а они вытрясли из меня воспоминания, абсолютно все крупинки того, из чего состоит память. Доселе то ощущение пугало лишь своим существованием — полное отстранение и отрицание; что же еще способно отвлечь от угрызений страха? Только более сильный, более неожиданный испуг? Будь то подтвержденным фактом и правдой, я бы и пробовать не стала — все выскользнуло из рук. Теперь иначе предстало все: и мать, разливавшая чай по чашкам, и выглядывающий пышных хвост — вот кому удается прятаться! Кошка резвится, ей забавно, ей весь мир — опасная игра. А что мне? Страшно, особенно под простыней ветра; мороз проникает под ткани, обволакивает лопатки, и ничего не остается, как укрыться в собственном тепле — но не испарилось ли оно? Хотелось верить, что лето не кончится; маленькая жизнь, как купол, который пронзали яростные лучи, искрится, слепит, а после уносится вдаль вслед за птицами. Никто не желал; а разве природные законы подвластны своим созданиям? Паутинки прилипали к порозовевшим щеках, вокруг что-то шелестело — прощальный голос? Жаль, что расслышать не удалось, может, в ветре засвистело предупреждение? Уберегло ли оно меня? Да и тут то я засомневалась в честности матери — она знала, она видела чересчур много, слышала все, что не должна была слышать. Ни стремление к неизвестному, ни страстные порывы, еле удерживающие ее на месте — виновата случайность! Это загадка, что погубила ее… Так парадоксально, никакое другое слово не колет язык настолько сильно, чем это. Как и тогда, я ничего не понимала; к чему этот вопрос? Что же помнить? Мать слишком много говорила и, по привычке своей, порой противоречила себе; какой же правде мне верить? Раз, два три… Помнится мне этот счет; именно столько стуков раздалось в часах. Голова моя виновата опущена: нет, не провинилась, нет, ничего страшного не произошло, но… неужели вновь я что-то нарушила? — Плохо, очень плохо… Хриплый, нервный голос. Болезнь загубила и эти звонкие нотки, и искры в глазах потухли — темное, беспросветное небо, более ничего. Сжав волю в кулак, я тихо промолвила: — О чем ты, мам? Ты много всего говорила. — Ты не помнишь конечно, но того ребенка уже нет. Может быть, ты вспомнишь сейчас свои слова? За них всегда нужно держать ответственность… — она тоскливо покачала головой. — Про что? Говори прямо, прошу… — голос мой почти срывался на всхлипы. — Про красоту. Те твои рисунки и поделки. — А что с ними не так? Не думала, что ты придерешься к ним, — неловкий смешок. Хочется отклониться от темы, когда знаешь, к какому концу она ведёт. — Это детское. Тогда я только мечтала о том, чтобы быть такой же, как и ты… детский лепет, ей богу! — Знаешь ли, в детском возрасте все мы откровенны. — Это были слова на ветер. Все без толку. — Ну а в пятнадцать, или сколько тебе было? Говорила, что пойдешь в художественный. Чего это ты на экономику рванула? — Да… ни уверенности, ничего. Вот ты боишься, что я в нищете проживу, так вот, это бы и сбылось. Не правда ли? Холодная усмешка — да что у нее на уме? Хочет вновь вывести меня из себя, ударить по нервам и улететь, как прекрасная лебедушка? Такой трюк пройти мог, если уж я опять сглупила бы. Прошлое возвышалось над ней огромным пластом — во всех красках, светящийся и яркий. Для меня: прозрачная пыль, осколки, неясные проблески. Будто какая-то сильная травма случилась, может, и правда это? Она, облокотившись на стол, сжимала скатерть, избегающе переводя взгляд на старую вазу; цвета поблекли, смятые лепестки роз намертво застыли на стеблях. Снова стук. Предупреждающий, заставляющий готовиться к предстоящему вопросу. Вот тут-то он и не прозвучал. — Ох, в нищете ты бы точно не прожила, вот это точно. Мир бы крутился вокруг так же быстро, а что это — мир? Искусство, только искусство… Да и разве бумажки в кошельке — это что-то стоящее? Извращение — вот что диктует всем! — воскликнула она, проведя ладонью по щеке. — Если б и писала ты картины, то была бы, прежде всего, человеком! — А сейчас я… не человек? — сомнение выдавал голос. — Человек, дочь ты моя, должен творить. У него все это богатство внутреннее, оно питает его, заставляет жить, чувствовать себя живым. Да, и тут создали нам ограничения, но мы-то люди более вольные. А красота, думаешь, откуда берется? — Это понятие неоднозначное… — Из-под руки творца! Да что ж ты будешь делать, а? Какое неоднозначное? А кто же ее творит, эту красоту? А если все поддадутся в какие-то политические роли, где уже за тебя все решили, сохранится ли мир? Да вся культура погибнет, дай бог, чтоб еще помнили, кто написал «Мона Лизу», если она ценность не потеряет. Да и тут уже, забывают… — Но разве всем это нужно? Мам, мне кажется, ты уже переходишь границы. — А как тогда люди думать будут? Да у них же мозги засорятся этими… программами. Уже все компьютеры делают за нас, и творят… А напишут ли они закаты? А рассветы? А создаст ли человечество разумное? Вот как ты думаешь, я-то в этом вообще… не смыслю. — Не доходи до фанатизма, мам, — тяжелый, сдавленный вздох. —Люди найдут, как выкрутиться. Тем более прогресс, тебе ли не знать? — Мне больно это осознавать, дочь. И какой же фанатизм? Я тоже через вот эти все прогрессы проходила, и ничего, видишь, чем занимаюсь. Да и недолго мне осталось, что ж поделать… Думала, ты продолжишь, а вот как все получилось. Вновь застывшее молчание. Мать замолчала, а я никак не могла отыскать ответа. Действовать против ее принципов бессмысленно, тем более уж я представляю, что бы из этого вышло — тишина, похуже сущего скандала. Безмолвие иногда намного крикливее, чем вопли; это было безошибочно. Но спокойствие прятало все, не давало разузнать то, что прежде всего волновало; приходилось придумывать, строить слепые догадки, слушать вздохи — единственные индикаторы того, что выдавало состояние ее в неглиже. Оставаться перед ней, когда совершенно нечем было разбавить тишину, становилось все тяжелее и тяжелее. Кажется, вот еще один стук, стрелки сдвинутся, и рассудок затуманится. — Ты сама мне говорила, — начала я, — что не будешь думать об этом. Значит, ты неверна своему слову? — Да тут верь не верь — все равно конец один. — Драматизировать не всегда хорошо… — Где же я тут драматизирую? Ты хоть думай, о чем говоришь. Ох, ты давай чайник поставь. Она тут же поднялась, придерживаясь за бок. За последнее время состояние ее совсем ухудшилось — слабость ломала, кошмары преследовали, а из них вытекали разговоры о «бессмертном, что находится на грани исчезновения». Те ее речи я не опровергала; смирно сидела и слушала, пока ей не надоест. Но то происходило нечасто, а тем более уж не всегда. Все время, как мать говорила, как чувствовала и дышала, меня ничто не волновало. Жизнь текла своим чередом, так тихо и неспешно, изредка прерываясь — именно тогда, в каком-то неведомом отрезке времени приходилось задумываться; что убивает человека так же сильно, как разум? Искусство жило в другом, в сердце, а в голове — его отрицание. Закаты и рассветы рисует природа, а невозможное впитывает душа, человечество развивается, ищет пути к новому, рано или поздно людям надоест топтаться на одном месте — именно так бы я ответила моей воспевательнице трудов творцов. И чай в тот день был невкусным, сахар не сладким, а печенье — разве оно это было? Засохшие, старые куски, от которых пересыхало горло. Единственным гостем нашим был ветер; он гудел, хлопал ставнями, колыхал деревья — пейзаж совсем не тот, что висел на стене. Тот был умиротворенным, точно мир, какой еще не тронули еще даже австралопитеки, ни их предшественники. Мелкие животные, какие еще не были обрубками костей, другой воздух, другое небо — светлое, ослепленное солнцем, затянутое тонкими облаками. Никогда прежде не возникали на холстах ужасные местности — всегда они были полем сражения, где войны оставляли отходы. Являлись чем-то за гранью прекрасного; нет, это было все не то. Мать и не заикалась о желании изобразить исторический мотив — прошлое ее пугало, загоняло в тугие размышления. Проходили вечера, такие же сонливые, ленивые и до жути изможденные. Неудивительно, что созерцание этой мутной массы надоедало; вместе с ними изменялось и ее настроение. Под конец это совсем сделалось чем-то необъяснимым. Каждый наш разговор начинался с ее слов «а помнишь ли ты…», будто подводила она итоги того, что успела сделать, а время ограничено. Совсем недавно в этом убогом домишке, пропахнувшим унылостью и каким-то загадочным безмолвием, заиграли краски — да так заиграли, что доселе я не понимаю, какая сила заставила ее вновь вытащить мольберт. Нет, это мое воображение; сколько раз бывало таких случаев? Сколько раз рука ее бессильно опускалась, сделав мазки? Сколько раз мать срывала на меня всю злобу? Одно понятно — лучше наблюдать. Неверный шаг обернется мне большим отдалением от нее, а она разве способна что-то вернуть? Разве поговорит со мной? Как бы сильны не были мои желания, но мать все же провалилась в пропасть. Уже не спасти и не вытащить; она умерла так, как того и хотела. Тихо и скоро: ни прощаний, ни тепла, ни хмурости взгляда… Все было потеряно. Сейчас я сильно сожалею, но может ли быть здесь не только моя вина? Она тоже должна была что-то предпринять, что-то сделать, что помешало бы; после всего случившегося вся здравость будто пропала. Дом опустел, из комнаты в комнату точно витает злой дух, раздается треск, шорох, что-то ударяется об пол… Случайность? Все мои представления обошлись мне боком — ничего не происходило. Не хочется вести счет дней, часов: так только я осознаю, сколько шансов упущено, и способна ли я вернуть их? А закат предстал как море слез; туманный, серый, ни одного красного просвета — одна муть и тоска. Но то объясняемо: мать была счастлива лишь один раз, и этот пейзаж обогатил ее и вознес до небес. Она не спит и не покоится. Наоборот, смотря на те расплывающиеся облака, мне все кажется, что жизнь обрела свои краски в конце пути — но было ли это правдой? Мне не знать, не мне судить. Последний закат отражался так, как должен был. Удивительно, но во мне не было ни желания что-то возвращать, даже постепенно иссыхало сожаление. Удовлетворение моего блага никогда не создаст другое. Напротив, ухудшит и заставить сожалеть о содеянном. Что же это получается? Плачевной трагедия не оказалась?