Багровая луна

«Ничего не останется от нас, Нам останемся, может быть, только мы, И крылатое бьется пламя между нами, Как любовь во время зимы»

***

      Снег плотным ковром укутал прежде зеленые нивы, согревая засыпающую природу своим белоснежным покровом, и маленькие игривые снежинки ярко искрились в свете тусклого зимнего солнца, медленно падая на крутые склоны и широкие равнины, сливаясь воедино в широкий, легкий настил. Детлафф ступал по узкой тропе почти невесомо, быстрым шагом пересекая старый погост, маленькие надгробия на котором были целиком заметены снегом, утопая под ним вместе с небольшими кустарниками, которые, заботящиеся об усопших родственниках люди, высаживали с любовью как вечную память, и те весной да летом составляли живописную картину, зеленым навесом укрывая серые могилы. Вдали мелькает старый склеп, устрашающий слабонервных путников грозными горгульями, выставленными точно стражи вокруг купола крыши; Детлафф заходит туда, тотчас неприятно поморщившись, ибо его острое обоняние не могло не почувствовать едкий запах настойки из мандрагоры, с трудом перебивающий тление и сырость. Регис что-то читал при свете единственной свечи и поначалу на появление друга не обращает внимание, но, когда тот обращается к нему, ничем не выказывает удивления, лишь криво улыбается, отсалютировав рукой. — Тебе не надоело спать среди человеческих покойников, как нежить? Регис ничего на замечание друга не отвечает, лишь меланхолично пожимает плечами, закрывая книгу и откладывая ее в сторону. — Ты знаешь, я стал находить удивительные экземпляры дельных мыслей среди людских рукописей. Например, этот трактат… — Регис. Голос Детлаффа холодный и твердый, как гранит, а его взгляд вполне мог бы прожечь в друге дыру, если бы такое было вообще возможно. Его замок вряд ли можно было назвать изысканным дворцом, и год от года прежнее убранство все больше покрывалось пылью да паутиной, однако это не шло ни в какое сравнение с тем местом, которое выбрал для своего добровольного отшельничества Регис. — С тех пор, как ты стал встречаться с этой женщиной… — Времена меняются, друг мой. — Говорит вампир в ответ, вновь криво усмехнувшись. — Наша эпоха уходит, так толком и не начавшись. Кровавые усадьбы уничтожены вместе со свидетелями, война со зверями закончена. Мы все чаще скрываемся, живем в уединении, строим крепости не среди людей, а вдали от них, более не являясь теми господами, которые безгранично владеют своими вассалами. Детлафф устало прикрывает глаза, глубоко вздохнув, и наконец находит место куда сесть, брезгливо опустившись на один из относительно чистых саркофагов, где было меньше всего пыли да паутины. Регис не пил крови вот уже несколько месяцев, не общался с друзьями, стал интересоваться человеческой культурой. Сам Детлафф не питал к людям какой бы то ни было неприязни или ненависти, но такие резкие перемены в друге пугали, заставляя задуматься. — Они узнают о нас, устраивают бойни, и, хотя им не по силу нас убить по-настоящему, лишают нас привычного уклада жизни, а потому мы должны измениться, чтобы… — Чтобы что, Регис? — Перебивает вампира Детлафф, скрестив руки на груди. — Прятаться в пещерах или склепах, спать на кладбищах да в старых амбарах, чтобы что? — А что ты предлагаешь, друг мой? — Тоже самое, что и всегда. — Умеренность и хладнокровие? — Улыбается Регис шире, оголив острые зубы. — Ты слышал последние новости о Владе из рода Дракулешти? — К своему прискорбию. Вряд ли бы ему удалось так прочно обосноваться в горах, если бы многие наши древние не покинули эти края. — Здесь суровый климат, — Регис театрально ежится, словно и вправду чувствовал холод, накидывая на плечи уже старый, потрепаный алый плащ, — и слишком подозрительные люди. Детлафф не знает, что ему сказать: все, что было связано с обращенным воеводой, полностью уничтожившего род таких же нечистокровных Корвацс, вызывало у вампира противоречивые эмоции. Он явно не собирался просто так отсиживаться в горах и жаждал власти, что могло весьма пагубно сказаться на будущей жизни многих древних родов, кто не еще не покинул здешних мест. — Ты знаешь, мне порой становится очень тяжело здесь. — Регис удрученно качает головой, будто бы старался выгнать дурные мысли из головы, с трудом борясь со внутренними демонами. — Мне снятся сны… О, друг мой, если бы знал какие мне снятся сны. Вампир почти вздрагивает от неожиданности, когда его друг внезапно оказывается совсем рядом, участливо приобняв за плечи, и по его телу в самом деле пробегает волна мурашек, как уже было не единожды с тех пор, как он старался завязать со своей «пагубной привычкой». — Я вижу этих девушек, чувствую их запах. Совсем недавно я был в одном кабаке, и там была такая красавица, — мужчина облизывает губы, судорожно сглотнув, и крепко вцепляется когтями в полы плаща, — я ей понравился и она завела меня в сени. Сама распахнула лиф и прижалась ко мне. Знаешь, что я тогда почувствовал? Я бы мог взять ее там, испить столько, сколько захочу, ведь она сама мне себя предлагала! Но я ушел. Скажи, — он поворачивает голову к другу и с мольбой в глазах спрашивает, — я жалок, не так ли? Детлафф на это лишь отрицательно качает головой, крепко обняв Региса и в чисто братском жесте поцеловав в макушку. Ему кажется, что горе друга никогда не сможет коснуться его самого напрямую и подобные диллемы не затронут его собственного сердца, но потом в его жизни происходит то, что круто меняет всю его жизнь на многие века.

***

      Анна понимает, что с отцом что-то случилось, когда от того в течение нескольких недель не приходит даже самой краткой весточки, а во дворе не стучат копыта верного коня, везущего повозку домой. Кроме слуг девушке обратиться было не к кому, а те никак не могли дать своей госпоже дельный совет, кроме как обратиться к бургомистру или же дальним родичам, что жили в теплых краях и вряд ли горели желанием помогать вероятной сироте в беде. Анна даже подумать не могла о том, что потеряла любимого отца, а потому в конечном итоге садится на коня, взяв с собой еды да воды на несколько дней, и покидает дом, дав наказ старой кормилице следить за порядком в ее отсуствие. Лес встречал девушку с ледяной мрачностью, и чем глубже купеческая дочка удалялась в чащу, тем слабее становилась ее уверенность, что ей удастся вернуться обратно. Знакомая местность, где она обычно гуляла даже темными ночами, постепенно сменилась на темный бурелом, где узкие тропы будто специально петляли среди плотно растущих деревьев и кустов, так и норовя запутать. Вдруг в свете седеющей луны на фоне черного неба возникает чья-то фигура, — решив, что это птица, Анна нисколько не пугается, продолжая путь, — но ее серый в яблоках сразу почувствовал беду и нервно заржал, затоптавшись на месте. — Успокойся, мой родной. — Ласково шепчет девушка. — Это всего лишь птица. Фигура молниеносно петляет между верхушек сосен, постепенно спускаясь ниже, пока наконец не приземляется на тропу, подобно падающей звезде, сложив крылья за спиной и выпрямившись во весь рост. Анна издает сдавленный всхлип, мертвой хваткой вцепившись в поводья, и даже не думает останавливать своего коня, тотчас метнувшегося в противоположную сторону от странного существа, подняв копытами облака свежего снега. Серый в яблоках путается на тропах, несет во весь опор, и вскоре оказывается во внутреннем дворике какого-то старого замка, испуганно заржав и забив копытом. — Помогите! — Анна стучит в двери, то и дело оглядываясь по сторонам, пока ее конь выписывал шальные круги по двору. — Откройте! Она уже было метнулась, чтобы схватить обезумевшего скакуна за поводья, но внезапно появивишаяся фигура того самого существа из леса оказывается быстрее: он поднимает лошадь в воздух, будто та весила не больше пушинки, и уносит обратно в чернеющую чащу, быстро исчезнув во тьме. Анна издает истошный крик, упав на колени и запустив пальцы в разметавшиеся по плечам волосы; она вдруг чувствует убийственную слабость наравне с бешеной дрожью в теле, и теряет сознание как раз в тот момент, когда двери отворяются и на пороге оказывается высокий черноволосый мужчина, с острым, почти хищным взглядом.

***

      Регис понимает, что проиграл, когда чья-то миниатюрная ручка скользит по его груди снизу вверх, а на спину наваливается приятная тяжесть женского тела, манящего своей красотой и свежестью. Это та самая работница кабака, которая предлагала ему свои услуги в сенях, и ее желание, неконтролируемая страсть будоражит и опьяняет крепче любого вина, хотя отнюдь не за человеческой брагой Регис явился в старую лачугу бедной девицы, по чьей груди он упоенно ведет языком, жадно вбирая затвердевшие соски в рот и слегка прикусывая их острыми зубами. Он сминает ее пышные холмы в ладонях, когда та садится на него верхом, и постоянно целует девушку в гибкую шею, тяжело сглатывая вязкую слюну. Простушка даже не понимает в какой опасности находится, категорически не замечая острых когтей, полосующих ее по бедрам, когда она опускается на возбуждение своего ночного гостя, откинув голову назад и упираясь ладонями в грудь любовника. От жаркой узости женского тела Регис едва ли не теряет всяческий контроль, принимаясь сам задавать нужный ритм, рвано вколачиваясь в тело девушки, крепко держа ее за бедра и резко дергая на себя при очередном толчке. Она кричит, стонет, сжимается внутри вокруг налитого кровью естества, полностью отдаваясь страсти, позволяет брать себя с дикой силой, вцепившись в изголовье кровати и уже сама ускоряясь, поняв, как именно хочется любовнику. Регис чувствует, что уже близок к разрядке, однако не так просто ему хотелось завершить ночное рандеву; одним молниеносным движением он меняет их местами, нависнув над блаженно улыбающейся девицей, и, грубо схватив ее за волосы, заставляет запрокинуть голову вбок, резко вонзив клыки в ее шею, дабы наконец получить желаемое. Та не издает ни звука все то время, что он пьет ее, продолжая медленно двигаться в ее теле, и наконец окончательно затихает, безжизненным взором глядя в грязный потолок над головой. Регис изливается в нее со звериным рыком, чувствуя в теле необычайную силу; голова кружится от свежей крови, тонкими каплями стекая изо рта по подбородку прямиком на мертвую девушку, и он вновь опускается на любовницу, навалившись сверху, не в силах побороть те чувства, что переполняли его изнутри. Он не знает, что за ним наблюдает пара задумчивых женских глаз, полных печали и разочарования, — глаз, про которые он надолго забудет, вновь погрузившись в кутеж и разгул, — как не знает и того, что более не увидит их вновь уже никогда, променяв свою надежду на счастье в угоду дикой, неконтролируемой жажды. Жажды крови.

***

      Анна просыпается на слегка пыльных шелковых простынях, черным ковром устилавших широкое постельное ложе, — такое же старое, как и все в той комнате, что освещалась лишь светом луны из окна, — и медленно поднимается, чувствуя легкое головокружение, вероятно, последствие пережитого страха накануне. Она до сих пор не могла прийти в себя, просто отказываясь верить, что почти стала жертвой какого-то кровожадного монстра в лесу, однако радость от спасения омрачала потеря любимой лошади, которая сгинула в чужих чудовищных когтях, и девушка тотчас заливается слезами, горячими ручьями стекавшими по бледным щекам. Встав с постели, Анна оглядывается, ищет глазами того, кто же спас ее от ненасытной бестии, но в спальне никого нет, и тогда купеческой дочке приходится выйти в темный коридор, где уныло завывал ночной, морозный ветер, идя совершенно наугад и совершенно неизвестно к кому или чему. Она помнит, что ей открыл двери высокий мужчина, чье серьезное лицо с воистину аристократическими чертами было частично скрыто мраком, царящим внутри замка, тем не менее, отчего-то и по весьма странной причине, ей помнится его взгляд, и этот взгляд кажется безумно знакомым, будто она уже видела его прежде, только не знает когда. Она выходит в большой зал, где стоял длинный стол, видимо для трапез, но за ним также никто не сидел, а канделябр, что стоял в центре, густо порос паутиной и пылью, явно находясь там за ненадобностью — в замке не горело ни единой свечи. Единственный свет — лунный — освещал ее путь, и вскоре девушка натыкается на какую-то дверь, ведущую вниз, где было сыро, безумно влажно, слышался крысиный писк и шелест крыльев летучих мышей. — Анна! Едва ли не вскрикнув от неожиданности, купеческая дочка идет на знакомый голос, доносящийся из какой-то камеры, — судя по всему, подвал использовался как место временного содержания попавших в замок преступников, — и там, на старом сене, прикованный за одну руку к стене, лежал ее отец, исхудавший да изможденный, чье лицо было освещено единственной решеткой в каменной кладке, через которую лунные лучи слабо проникали в помещение. — Папа! Что произошло? Кто сделал это с тобой? — Немедленно уходи! Владелец замка… он не должен тебя… Мужчина не договаривает резко запнувшись, а его взгляд тотчас обращается за спину дочери, где вышла из тени высокая худощавая фигура в черном камзоле, поверх которого был небрежно накинут на одно плечо такой же черный плащ. — Кто вы? — Не оробев, спрашивает Анна, обернувшись. — И что вам нужно от моего отца? — Юную леди явно не учили манерам, если она разговаривает в таком тоне с тем, кто фактически спас ей жизнь. Саркастический тон пренадлежал молодому мужчине, чьи волосы еще не тронула седина, и чей внимательный взгляд пристально изучал незванную гостью; он не стесняясь скользил взглядом по ее фигуре, замирал на невинном девичьем лице и вновь продолжал блуждать, что заставляло девушку нервничать и подозревать еще более худший исход из возможных. — Я благодарна вам за помощь, но мой отец… — Твой отец, — отчеканивая каждое слово, промолвил хозяин замка, — явился в мой дом, где ему было оказано должное гостепреимство, но, пользуясь своей свободой, он оскорбил меня, за что теперь и несет свое наказание. Он не выйдет отсюда, как теперь, впрочем и ты. Анна тяжело сглатывает, вновь обратив взгляд на отца, который уже казалось потерял всякую надежду на собственное спасение, но все же пытался выручить из беды хотя бы любимую дочь. — Отпусти ее, ведь она ни о чем не знает! — О чем не знаю? — Спрашивает Анна напряженно. — Что совершил мой отец? Черноволосый мужчина криво усмехается, но дает слово тому, кто сейчас рвался в своих кандалах, протягивая руки к дочери, и что-то екает в сердце хозяина замка, нечто похожее на сострадание или жалость, подсказывающее отпустить обоих и забыть, как страшный сон. Но он не может — купец видел слишком много. — Могу ли я знать кто вы? — Неожиданно спрашивает Анна, сделав шаг к незнакомцу, держась при этом как можно увереннее и спокойнее. — Вы не представились. Мужчина на это едва ли сдерживает рвущийся наружу смешок, поражаясь чужой самонадеянности и дерзости; он подходит к девушке ближе, глядя в ее бегающие по его лицу глаза, и вновь, в этой подвальной сырости, ощущает запах самой гостьи, тотчас ударивший по обонянию знакомым шлейфом давно забытых воспоминаний. Невинность, страх, гнев и волнение ярким букетом смешивались с ее истинным ароматом, исходящим от ее кожи, который не могла перебить даже розовая вода, которой купеческая дочка явно пользовалась совсем недавно. Когда он нес Анну от порога до спальни, то уже тогда почувствовал нечто, всколыхнувшее память, но сейчас убедился воотчию, глядя в эти по-детски наивные глаза, что перед ним стояла та, кого он когда-то спас одной темной ночью в лесу от когтей бруксы, последовав внезапному порыву, и сейчас она, уже не ребенок, но еще и не зрелая женщина, стояла перед ним, смущенно опустив взор из-за чужого пристального взгляда. — Ты приезжаешь к моему дому, падаешь на пороге в обморок, требуешь спасения для отца, но представляться первым должен я? — Не говори ему своего имени! — Вскрикивает Дункан, дернув цепь в очередной тщетный раз. — Отпусти ее, она же еще совсем ребенок! Владелец замка с этим явно поспорил бы, ведь он чувствовал то, что было не дано простым смертным: да, девушка еще не созрела окончательно, но дитем уже не была; исходящий от нее запах манил, что было впервой для хладнокровного мужчины, умевшего сдерживать свои чувства, тем более, какой бы ни была эта купеческая дочка, она всего лишь человек, ни больше и ни меньше. — Ты звал ее по имени, я его слышал. Но я хочу, чтобы она сама представилась мне. Дункан слышал, что никаким нечеловеческим созданиям нельзя открывать истинного имени, как и принимать даров либо вкушать пищи из их рук, но его дочь явно не следовала данным предубеждениям; она наконец взглянула на незнакомца вновь и словно одурманенная смотрела ему в глаза, не в силах разорвать этот зрительный контакт самостоятельно. Он казался ей каким-то знакомым, будто она уже видела его прежде, а его близость вызывала в теле странную дрожь, какую девушка не чувствовала даже в присутствии самых приятных кавалеров из общества отца. — Анна. — Анна. — Повторяет ее имя мужчина, будто смакуя, пробуя на вкус. — Меня зовут Детлафф. Его лицо вновь становится безразличным, почти отталкивающим, и лишь взгляд по прежнему заинтересованный сосредоточен на девушке, что алела под его взором, но не могла даже пошевелиться. — Твой отец знает мою тайну. Однако я готов его отпустить, если ты согласишься выполнить мое условие. — Анна, не вздумай! — Ты останешься вместо него в моем замке, — не обращая внимания на возгласы Дункана, продолжает Детлафф, — во всяком случае на срок до следующей Саовины. Если ты отказываешься, то твой отец навеки останется в моем замке, как пленник, и ты не сможешь его освободить, поверь мне. Как бы ни старалась. Дункан уже собирается кричать вновь, как слышит резкий голос у себя в голове: «Скажешь ей правду, и я убью ее». Взгляд хозяина замка буквально пригвоздил его к месту, а устрашающий взгляд парализовал не только тело, но и голос, и купец не сомневался, что чудовище исполнит свою угрозу, а потому затихает, позволив слезам позорно потечь из глаз. Он понимал, зачем вампир оставляет его дочь себе, — залог молчания, что он не расскажет правды, — однако уверенности, что тот сохранит его Анне жизнь, у мужчины не было, как и того, что кровожадный монстр не превратит ее в себе подобную, обрекая на вечное, необратимое проклятье. Он спасет ее, чего бы то ему не стоило, а пока придется принять правила чужой игры, как бы это не разрывало ему сердце. — Я согласна. — Тихо шепчет Анна, опустив голову, и вновь обращает взор на отца. — Папочка, пожалуйста, не нужно… Дункан не мог сдержать слез, до крови прикусив внутреннюю сторону щеки, и полный печали взгляд дочери не мог не вызвать бури эмоций, клокочущих в груди. — Ты заплатишь за это. «Ты можешь привести сюда армию, лучших охотников этого мира, но тебе не убить меня, а вот ей ты можешь навредить». Тот же голос в голове заставляет дернуться в путах вновь, но, понимая всю безысходность положения, купец затихает и отворачивает голову, не в силах смотреть, как по его неосторожности единственная дочь оказывается в лапах чудовищного зверя. — Теперь ты моя гостья, Анна. Не рабыня, а гостья. Но только от тебя зависит, насколько комфортным будет твое пребывание в этом замке.