Багровая луна

За краем ясных и ненастных, и напрасных зимних дней Когда без звука рвётся синь, когда и ночь без сна бела Мы не вернёмся ни друг к другу, ни к себе С обратной стороны зеркального стекла

***

      Холодный зимний ветер, резкими порывами поднимающий с вершин сугробов легкие всполохи снега, ярко мерцающего в свете восходящей луны, проникал буквально под кожу, покрывая льдом боль и страх, былые воспоминания и надежды на будущее. Находящаяся в крепких объятиях вампира Анна лишь изредка вздрагивает, дергая плечами после очередного всхлипа, но буйные рыдания уже отступили, и постепенно во всем теле разливается мертвое безразличие, полное отсутствие понимания происходящего, а в душе становится пугающе пусто, словно кто-то вырвал из груди уже едва бьющееся сердце и отдал его самой зиме, уже вовсю властвующей в этих краях и заносящей обоих любовников снеговой дымкой, оседавшей на плечах сгорбленного над девушкой вампира тонким искрящимся покрывалом. Он обнимает ее бережно, нежно поглаживая по растрепавшимся волосам холодной ладонью, но Анна не чувствует его прикосновений, впав в некую прострацию, и неизвестно сколько бы еще времени она хотела бы провести возле места, где лежало тело ее отца, если бы Детлафф не решил аккуратно потянуть ее наверх, поставив на ноги, дабы вернуться обратно в замок. Он догадывался, кто мог совершить это ужасное кровопролитие, а потому спешил увести девушку в свое логово, где преданные ему низшие вампиры могли оповестить его об опасности, но Анна будто примерзла к месту, пустым взором глядя на лежащую возле болота пряжку отца. — Любовь моя, — низким голосом произносит Детлафф, заставив девушку посмотреть себе в глаза, — нам нужно возвращаться. Анна не отвечает, но покорно следует чужой воле, подчиняясь без какого-либо сопротивления или энтузиазма. Но настало время мужчине медлить. Он принюхивается, неприятно скривив губы, и обводит местность глазами. Что-то приближалось к ним, приближалось стремительно, а значит бежать уже не было смысла. Их окружили. Кажется, купеческая дочка тоже что-то видела, потому как ее взор стал испуганным, полным животной паники, хотя осмысленности в нем не прибавилось, напротив, — она дергалась в объятиях вампира, то и дело озираясь по сторонам, пока наконец то, чего они оба опасались, не явило себя, взлетев над вершинами сосен и резко пикировав вниз, смахнув широкими крыльями снег с макушек деревьев. Детлафф видит еще трех женщин с кроваво-красными глазами, приближающихся к ним с другой стороны, и отчего-то нутром чует, зачем они пришли. — Мне твоя жизнь ни к чему. Можешь ступать. А вот ее, — говорит подошедший к нему мужчина с волнистыми длинными волосами и красными, от свежевыпитой крови, губами, — отдай мне. Незнакомец смотрит на Анну, желая завладеть ее разумом и желаниями, но та реагирует абсолютно противоположно: прильнув к Детлаффу всем телом, она шипит на другого вампира точно разъяренная кошка, показав в ярком свете луны все еще человеческие зубы. — Значит вот как? — Ледяным тоном басит отвергнутый мужчина. — Что же, посмотрим как ты заговоришь, когда я пролью кровь твоего любимого! Детлафф подталкивает Анну к дереву, возле которого благодаря ветру в присыпавшем могучие корни сугробе образовалось небольшое углубление, и сажает ее туда, все время загораживая девушку собой, а потом, широко разведя руки, издает пронзительный рев, заставивший задремаших в кронах деревьев птиц резко воспарить в небо, с перепуганными криками покидая место грядущей схватки. — Ты пожалеешь об этом. Она все равно станет моей, а ты кормом для воронья! Детлафф понимал, что против такого сильного соперника и его наложниц разом выстоить не сможет, к тому же, Анна не могла за себя постоять, — испуганная девушка лишь жалась глубже в сугроб и полным страха взором смотрела на своего любимого, являющегося единственной преградой между ней и этими ужасными созданиями, точно также, как когда-то в детстве. Детлафф не мог позволить себе проиграть, потерять Анну, более не осязать ее тела, не видеть полный любви и нежности взгляд, не иметь надежды быть вместе до конца своих дней, — истинная любовь до конца и без края; он срывает с себя плащ, рывком распахивает камзол и позволяет телу принять форму нетопыря, но лишь наполовину, ибо на большее у него не было времени. Удлиненные когти вспарывают воздух, а острые клыки клацают как раз у лица подошедшей к Анне наложницы. — Меня зовут Влад Дракулешти! В моих венах кровь великих полководцев, а за мной стоит целая армия… Но воевода не успевает договорить. Пронзительный резкий крик, точно лезвие меча, бьет по слуху, и Анна прикрывает уши ладонями, еще больше осев к земле. Девушка видит, как на Детлаффа нападают сразу несколько существ разом, а тот, точно раненый зверь, бросается с ожесточенной яростью, то и дело бросая взгляд на возлюбленную, которая никак не могла себя защитить. Вампир вновь издает этот крик, — некий ультразвук, на манер летучих мышей, — и последняя наложница отворачивается от него, прикрывшись руками, в то время как сам Детлафф одним ударом вспарывает ей грудь, вырвав ее холодное сердце, что тихими толчками билось между его длинными пальцами. — Строптивиться думала? — Тем временем, Влад подошел к Анне совсем близко, одними ногтями подцепив ее подбородок, а когда купеческая дочка дергается, то хватает ее за горло, поднимая над землей. — От судьбы не сбежать. Анна не смотрит на вампира, лишь ему за спину, и лишь успевает уловить молниеносное движение, быстрое, как молния, и вот уже Влад взревел, осев на одно колено и выпустив добычу из рук. Детлафф вновь бьет его когтями по спине, полосуя глубоко и безжалостно, а потом и вовсе откидывает в сторону, крикнув Анне: — Уходи отсюда! Схватка не на жизнь, а на смерть вспахивает снег, орошает белоснежное покрывало кровью, но девушка не уходит, просто не может оставить Детлаффа; двигается ближе к деревьям, глядя на происходящее с невиданным ужасом, но настоящий кошмар происходит тогда, когда Дракулешти начинает брать верх в поединке, повалив соперника на спину и пытаясь перегрызть ему горло. «Только вампир может по-настоящему убить другого вампира. Либо же какой великий умелец». Анна помнит эти слова и они эхом проносятся в ее голове. Он может погибнуть. Она должна что-то сделать. Детлафф откидывает Влада в сторону, бросается сверху, но тот вновь меняет их местами; они грызутся ожесточенно, ни на одном нет живого места, но каким бы сильным не являлся черноволосый вампир, Дракулешти оказался воистину могучим воином. Он скалится, оголив огромную пасть, и все же серьезно ранит другого мужчину в изгиб плеча, погрузив зубы глубоко, почти сомкнув их на полную, и желая рывком оторвать от тела кусок плоти, но внезапно его грудь пронзает острая боль, и воевода отпускает противника, медленно опустив голову — острие меча торчало едва ли на несколько дюймов, но все же причиняло боль и дискомфорт. Анна стоит как раз позади него, судорожно сжимая и разжимая кулаки. Найдя оружие, торчащее из влажной болотной почвы, она жалела, что не могла снести вампиру голову одним ударом, но теперь Детлаффу ничего не угрожало, а вот тот, кого она хотела убить, медленно надвигался на нее, по-охотничьи оскалившись и облизнув покрытые кровью губы. — Видимо, не судьба. — Говорит он, и тут Анна подрывается с места, старается убежать, подняв за собой облака снежной пыли, но не успевает осилить даже мили, как на нее резко наваливается грузное, крепкое тело, повалив ее на землю и грубо дернув за волосы. — Что ж, все порой ошибаются. Ее горло пронзает острая боль, словно кто-то вонзил глубоко в плоть с десяток раскаленных ножей, а огромные когти, твердые словно гранит, разрывают кожу на груди, оставляя за собой глубокие, багровые следы. Анна хрипит, царапая притоптанный под собой снег ногтями, кричит насколько хватает сил, но когда спасение наконец приходит, разъяренным черным облаком взметнувшись с места и отбросив противника в сторону, уже становится слишком поздно. Детлафф не понимает, что делает, действует хаотично и по-звериному яростно, — остатки человеческой личины пали, и теперь против Дракулешти сражался большой нетопырь, пригвоздивший воеводу к снежному насту одним мощным ударом когтистой лапы. Черноволосый вампир вряд ли мог объяснить, откуда в его теле взялась такая сила и ярь, но кроваво-красная пелена перед глазами не дает прийти в себя ровно до того момента, пока он не насаживает врага на собственные когти, загнав руку в чужое тело практически до локтя, а потом одним смертельным ударом не вспарывает грудную клетку Влада, разбросав по сторонам окровавленные куски легких и обломки ребер. Детлафф понимает, что воевода уже не сможет восстановиться, но не успокаивается, пока не перегрызает его горло и не лишает соперника головы. Дурман сходит, жажда битвы улетучивается, и тело мужчины вновь приобретает человеческие формы, явив покрытое чужой кровью, по-аристократически красивое лицо. Детлафф стремглав рвется к Анне, обнимает с бережной заботой и по-звериному преданной любовью заглядывает в глаза. Она умирает, он это чувствует, да и не нужно было являться вампиром, чтобы понять — человек не сможет пережить такое ранение, а Влад намеренно укусил так, чтобы порвать яремную вену, и теперь кровь пульсирующими сгустками покидала тело девушки, а вместе с ней и ее жизнь. — Любовь моя, — сбивчиво говорит Детлафф, уже теряя контроль над собой, — посмотри на меня… Анна едва ли уже его слышала, однако глаза все же устремила в его собственные, и в них было столько невыраженных и смешанных чувств, что становилось трудно дышать. Вампир ощущает почти физически приходящую за возлюбленной смерть, осязает ее страх и боль, а потому спешно перегрызает себе вены на запястье и щедро льет свою черную, холодную кровь между приоткрытых губ девушки. — Пей, я прошу тебя. — Говорит он, уже срываясь на крик. — Анна, я прошу тебя. Анна! Анна! Его дикий стон, переходящий в глубокий звериный рев, разнесся по лесу точно торнадо, достигая даже высоких, непреступных гор; пропитанный диким отчаянием и горечью потери, этот нарастающий крик не принес ни облегчения, ни спокойствия, став последним звуком, который слышала перед своей кончиной умеревшая на руках у вампира купеческая дочка…

***

      Арнаут сидел на холодном, покрытом свежеопавшим снегом камне, и меланхолично смотрел вдаль, хладнокровно встречая восходящее над густым лесом солнце. С его губ все еще капала кровь обращенных Дракулешти наложниц и смертных рабов, а под ногтями неприятно мешались куски их растерзанной плоти. Но Арнауту было все равно на неудобства, и даже на то, что он стал, подобно той нежити из людских мифов, сторониться дневного света, предпочитая спокойствие и прохладу ночи, а потому алеющее вдали солнце вызывало у него почти физическую дрожь; он вспоминал то, что навеки утрачено, и то, что уже нельзя никак изменить. Он помнил, как был беспечен и полон сил, как игрался со своими жертвами, жеманно кокетничал на балах и самоуверенно покорял одним лишь взглядом. Он помнил красивую музыку на светских приемах своих сородичей, приятное прикосновение дорогого шелка к коже и запах возбужденной до пьянящего экстаза жертвы. Но всему пришел конец. Старейшины и главы кланов вынесли вердикт Дракулешти, а вместе с тем, вероятно, поставили крест на возможной надежде вернуться к былому величию. Если на этой проклятой земле оно вообще у них было… — Арнаут, — слышится голос за спиной, — нам пора. Вампир криво усмехается, лениво поднявшись с камня, и следует за сородичами, безразлично наблюдая, как солнце набирает силу, освещая лес и мощные, неприступные горы. Все закончилось. Всему пришел конец. …С тех пор вампиры почти не обращали смертных в себе подобных, а некие допущения стали скорее исключением, притом категорически вопиющими и катастрофически редкими. Все более превращаясь в воображении людей в вымышленных существ, либо обыкновенных чудовищ, которые селятся на кладбищах да охотятся за молодыми девицами, некогда великая древняя раса постепенно угасла, удалившись от человеческого мира насколько то было возможно, а те, кто продолжал сосуществовать со смертными, никогда не доверяли им настолько, чтобы открыть свою сущность и оставить после того в живых…

***

      Темная ночь опустилась на старый замок, расположенный в темном лесу, где с далекой, забытой поры не селился ни один живой человек, опасаясь нежити, живущей в округе, на которую так и не нашелся порядочный ведьмак. Он идет по покрытым трещинами плитам медленно, не торопясь, каждой клеточкой кожи впитывая былые воспоминания. Как давно он здесь не был? Как давно теплый климат Туссента вытеснил холод этого края, пробирающий до костей и заставляющий содрагаться даже вампира? Он не помнил, зато помнил замок. Коснувшись холодного камня в стене, вампир открывает потайной ход в подземелье, и идет туда, все ярче ощущая чье-то присутствие рядом. Этого не может быть, она давно мертва, но мужчина почти видит ее силуэт, — худенькая фигурка, бегущая впереди в красивом, безумно богатом платье, — и едва не срывается, решив побежать следом. Всего лишь наваждение, всего лишь мираж. Он доходит до дальней стены, где стоял большой, покрытый пылью саркофаг, и аккуратно кладет ладонь на крышку, судорожно сглотнув. — Здравствуй, Анна. Он не может более назвать ее своей любовью, ведь ему кажется, что он предал ее, отдав свое сердце другой, что оказалась полной противоположностью навиной и преданной до последнего купеческой дочки, а потому кровь предательницы, которая еще не обсохла на его пальцах, будто бы своего рода искупление за измену, его дар былой любви. Былой ли, — думает мужчина про себя, все же решившись и открыв крышку саркофага, не надеясь на чудо, но желая взглянуть на ту, которая была словно предначертана ему самой судьбой. Обглоданный скелет, прах, пыль — вот что остается после человека на этом свете спустя столько лет, но здесь же что-то было явно не так. — Анна? — Зовет он ее, прикоснувшись окровавленными пальцами к сухим останкам, и чувствует, как на глаза наворачиваются давно забытые, но столь горячие слезы. — Анна… Она не отвечает ему, лежит неподвижно, однако чужое присуствие столь ярко ощущается почти на физическом уровне, что Детлафф не может не попытаться. Его холодная кровь падает на ввалившиеся, сухие губы, его глаза смотрят с такой надеждой, что кажется будто в этой затее и впрямь есть смысл, но с телом не происходит никаких изменений, а потом то самое фантомное присутствие и вовсе исчезает. — Прости меня, — шепчет он, упав на колени перед гробом, и уткнувшись лбом в его холодную поверхность, — прости меня… любовь моя. Чудес не бывает на свете, во всяком случае, не в его жизни. Он поднимается на ноги, уже собирается уходить, потянувшись к крышке, дабы опустить ее и вновь погрузить тело возлюбленной во мрак, как вдруг слышит слабый стук чужого сердца. Тихий, едва уловимый, не такой, как у человека, но все же. И вот опять. Показалось. Или же нет? Он вновь зовет ее, но она не отвечает; ее иссушенное смертью тело так и остается неподвижным, однако Детлафф делает то, что любой, увидивший это зрелище со стороны, признал бы пугающе диким, — он берет Анну на руки, осторожно вытащив останки из саркофага, и, ни разу не усомнившись в своем решении, несет ее прочь из подземелья туда, где некогда была ее спальня. Он будет ждать, будет надеяться, и кто знает, может быть его Анна вновь вернется к нему, и он вновь услышит слабый стук ее любящего сердца.