Следы на снегу

      Думаю, я заметил тебя ещё тогда, в самый первый день, перед Распределением. Ты стоял посреди шумной толпы, но та будто бы огибала тебя подобно тому, как водяной поток огибает скалу; и среди всех остальных первокурсников, напуганных и замёрзших, ты выделялся тёмным бескрылым вороном, который с усталостью и скукой во взгляде взирал на окружающую тебя суматоху. Я был уверен, что ты поступишь на Слизерин — именно так назывался факультет ледяных, знающих себе цену людей в Истории Хогвартса, — но тебя распределили на Рейвенкло, и Бог свидетель, в тот момент я подумал о том, как славно, что ты не змей, но птица, ведь льву с птицей подружиться во много раз проще.       Оглядываясь назад, я понимаю, что никогда в жизни я настолько сильно не ошибался.

☸☸☸

      Колючий снег, казалось, поселился у меня под кожей, потому что иначе такого обжигающе-ледяного чувства я описать бы не смог. Зима — моя последняя зима в замке, ставшем много лет назад мне вторым домом, — выдалась поразительно промозглой, холодной и снежной; высокие сугробы укутали все окрестности белым пуховым одеялом ещё с неделю назад, но с завидной периодичностью из низких серых облаков падали белоснежные снежинки, у самой земли подхватываемые сильным северным ветром. Очередная тренировка едва не оказалась сорвана из-за того, что этим ветром игроков просто-напросто сносило с мётел, но коллективным решением было принято, что переносить её на другой день мы не будем — близился матч-полуфинал со Слизерином.       Всего полчаса назад я распустил команду, оставшись на поле убирать тренировочный инвентарь, и теперь ледяной ветер коварно забирается под мою лётную куртку, заставляя меня мечтать лишь только о тёплом душе. К слову, именно сейчас я впервые с начала этого года пожалел о том, что отказался от должности старосты — с таким удовольствием я бы сейчас отдохнул в горячем ароматном бассейне легендарной ванной комнаты; но потом сразу вспомнились наши предыдущие — да и нынешние — старосты, которые забивались не только из-за учёбы, но ещё и из-за своих серьёзных обязанностей, и мои сожаления быстро испарились.       Наконец, с инвентарём было покончено и я, переодевшись в обычную одежду и тёплую мантию, запираю раздевалку Гриффиндора на наши факультетские чары и медленно бреду в сторону далёкого Хога. Даже сейчас, спустя семь лет с того момента, как я впервые увидел этот величественный замок, он не перестаёт завораживать меня своей простой, но в то же самое время волшебной красотой.       О Боги — нет, напоминаю себе сам — о, Мерлин, как же был удивлён я, да и вся моя семья, когда мне пришло письмо из Школы Чародейства и Волшебства, как взбудоражены мы были, когда под присмотром профессора МакГонагалл в самый первый раз пришли в Косой Переулок. И как я жалел все эти годы, что не могу показать им эти прекрасные каменные стены, это озеро и лес, которые неприступной стеной оберегают Школу.       На крыльце с улыбкой киваю нашему завхозу, мистеру Филчу, и с тихим смехом отбиваюсь от мурлыкающей миссис Норис, которая трётся о мои штанины; заворачиваю за угол и магией счищаю с себя все следы её шерсти — к моему огромному сожалению, на всех кошачьих у меня аллергия, иначе в будущем я бы обязательно завёл себе похожую прекрасную любимицу.       Как бы мне не хотелось сейчас вернуться в тёплые объятия родной гостиной, я понимаю, что все душевые кабинки там сейчас заняты — мои ребята из команды тоже основательно подмёрзли, так что можно было и не надеяться на горячий душ в ближайший час; наверное, именно поэтому мои ноги ведут меня на восьмой этаж.       Нет, вовсе не в кабинет Директора, как мог бы кто-нибудь подумать, а в комнату, которую создали еще сами Основатели, вчетвером, когда Салазар Слизерин ещё не откололся от всех остальных. О Выручай-Комнате знают, а точнее помнят немногие — я сам узнал о ней только в конце прошлого курса, случайно подслушав чужой разговор, и с тех самых пор она являлась мои тайным Убежищем.       Мои надежды состояли в том, что для меня она станет небольшой комнаткой с горящим тёплым камином и неплохой ванной комнатой, где в ванне уже будет плескаться горячая вода. Пробираясь по затейливым движущимся лестницам, я шлифовал в своём воображении этот образ, точно зная, что Комната выполнит всё в мельчайших подробностях.       Наверное, именно этот день я впоследствии посчитаю поворотным в своей жизни, но сейчас я поворачивал красивую резную ручку на появившейся на голой стене двери и ни о чём пока что даже не подозревал.       Первым, что заставляет меня задуматься, является то, что Комната не приняла такой вид, какой я изначально задумывал, но поскольку такой вариант — комната большая, но уютная, с огромным камином, в котором весело плясал огонь — меня тоже устраивал, я только пожимаю плечами, закрываю за собой дверь и снимаю тёплую мантию, вешая её на мигом появившиеся передо мной плечики.       А затем я вижу сначала вторую, чужую мантию, которая висит по соседству с моей, а потом что-то на диване привлекает моё внимание; тут стоит заметить, что диван стоял спинкой ко мне и лицом к огню, но на одном из его подлокотников мне явственно виделись чьи-то узкие голые стопы.       Моё изумление пригвождает меня к полу, и я продолжаю стоять на одном месте, сжимая на плече сумку со своей одеждой для квиддича, когда над спинкой дивана появляются сначала сырые от влаги смоляные кудри, а затем и бледно-белое лицо с заспанными настороженными глазами.       Ошарашенные и смущённые, мы несколько секунд безмолвно глядим друг на друга; моя личная немезида — Боже, из всех учеников Хогвартса мне должен был встретиться здесь именно Шерлок-чёрт-возьми-Холмс — открывает рот, чтобы что-то сказать, но я лишь дёргаю ручку на двери за своей спиной и вылетаю из Комнаты со скоростью неплохо разогнавшегося бладжера.       Сумка на плече из разу в раз бьёт меня по бедру, когда на лестницах я перепрыгиваю по две ступеньки сразу; меня не волнуют другие ученики, встретившиеся на моём пути, которые провожают меня изумлёнными взглядами, как не волнует и то, что единственная моя тёплая мантия так и осталась висеть на плечиках в Выручай-Комнате; я только надеюсь, что смогу найти её чуть позже.       Когда я добираюсь до своей комнаты в Башне факультета, моё дыхание сбито, а на щеках горит лихорадочный румянец, но я только отрицательно мотаю головой на молча приподнятую бровь моего соседа, Майка Стэнфорда, кидаю сумку возле своей кровати и валюсь на помятое мягкое покрывало лицом вниз.

☸☸☸

      Вам нужно будет представить степень и глубину моего шока, когда на следующее утро, спустившись в гостиную одним из первых ранних пташек, я обнаруживаю свою утерянную — навсегда, как я думал перед тем, как заснуть прошлым вечером, — мантию, с хитро наложенными на неё чарами, которые позволяли прикоснуться к ткани только мне.       Сжимая в руках собственную мантию, я могу думать только о том, что надо было бы поблагодарить Холмса за проявленное понимание, но в голову не идёт ни одной идеи, как бы это можно было бы сделать.       «Почему?» — возникнет у вас вопрос. Всё просто, с третьего курса мы не перекинулись и парой слов; если на первом, когда я пытался подружиться с этим одиноким воронёнком, он с интересом наблюдал за моими действиями, но отказывал в общении каждый раз, то на втором исследовательский огонёк в нём потух, и он отвечал на мои вопросы нехотя, как будто через силу. На третьем же он и вовсе стал игнорировать факт моего существования, будто бы меня и вовсе не существовало.       Бесспорно, я считаю себя достаточно терпеливым и понимающим человеком, но — Мерлин мне свидетель — на третьем курсе я просто по-человечески устал, а потому все мои попытки подружиться с таким человеком, как Шерлок Холмс, канули в Лету.       С тех пор я старался пропускать мимо ушей каждый разговор, в котором было упомянуто имя Холмса, потому что был уязвлён до глубины души — когда я принял это решение, мне было всего тринадцать, право слово! — и я не понимал, как можно отказать кому-то в дружбе; а уже потом, с прожитыми годами эта привычка въелась мне прямо под кожу, и я следовал ей все прошедшие четыре года.       С подобными размышлениями я наконец дожидаюсь в гостиной Майка, который трёт свои покрасневшие от недосыпа глаза и ворчит на меня за мой слишком бодрый вид, и мы вместе отправляемся на первый этаж в Большой зал на завтрак. Там уже стоит тихий, ещё совсем сонный гул, и мы усаживаемся с краю факультетского стола, за которым ещё практически никого нет.       Завтрак — на который весь остальной факультет приходит уже практически под конец — подходит к концу, когда моё внимание привлекает звон упавшей на пол ложки; я поднимаю глаза и успеваю заметить только край чёрной мантии с нашивкой Рейвенкло да быстро промелькнувшие смоляные кудри перед тем, как Холмс выбежал из Зала.       Непонимающий, я осматриваю остальных учеников, но другие птицы продолжают спокойно завтракать, слизеринцы о чём-то с тихими смешками шепчутся, а гриффиндорцы и хаффлпаффцы, казалось, не обратили на произошедшее никакого внимания. — Эй, ты чего? — тычет мне в бок Майк, и я перевожу на него взгляд. — Чего это с Холмсом такое? — отвечаю вопросом на вопрос я, и Стэнфорд пожимает плечами, цедя свой сладкий кофе. — Понятия не имею, но я вообще удивлён, что он появился сегодня на завтраке. Последний раз я в Большом зале его видел... на первое сентября этого года? — он задумчиво смотрит в никуда поверх своей дымящейся чашки. — Да, примерно так. — М-м, — неопределённо мычу я; сладкий кофе сводит зубы, и я отставляю его подальше от себя — предпочитаю всё-таки старый добрый чай.       Весь день проходит для меня как в тумане: не отвлекаясь от своих мыслей — разумеется, о Холмсе, — я отвечаю учителям, подсказываю верные ответы соседям на некоторых уроках и неправильно варю зелье на Зельеварении. Слагхорн спрашивает, хорошо ли я себя чувствую, но я несколько грубо отмахиваюсь от него дежурным: «Всё отлично, сэр», — и продолжаю витать в облаках своих мыслей.       Ну надо же, чтобы разрушить мою стену отчуждённости, Шерлоку Холмсу, понадобилось всего лишь вернуть мне один раз мантию, и я — почти как семь лет назад — не могу перестать о нём думать. Маленький, умный засранец заполнил собой всю мою голову, и я думаю о том, как счастлив я был, когда не обращал на него внимания.       И всё же, что произошло сегодня на завтраке?..       Так, нет! Я бью себя по щекам, и мадам Пинс — Боже, когда я успел очутиться в библиотеке? — смотрит на меня с недоумением и некоторым раздражением — шлепки вышли излишне громкими. Я извиняющееся улыбаюсь ей и говорю себе, что прекрасно жил без Холмса последние четыре года, а значит проживу и оставшуюся половину, ведь до выпуска осталось совсем ничего; а потом мы разойдёмся как в море корабли и перестанем случайно встречаться взглядами в коридорах и на некоторых уроках.       Да, думаю я, осталось прожить всего полгода, и я смогу навсегда забыть о своём наваждении, своей немезиде...       Мои утопические размышления прерывает мягкое покашливание старика Слагхорна над моим ухом, и я отрываюсь от книги, страницу в которой я не мог осилить уже минут десять: — Да, сэр? — Ох, мистер Ватсон, я уж думал, что не смогу сегодня до Вас докричаться, — добродушно посмеивается он, но далее продолжает более серьёзно. — Я знаю Вас как очень ответственного молодого человека, юноша, поэтому хочу попросить об одном одолжении. — Что-то случилось, профессор? — не знаю почему, но сердце начинает биться сильнее, интуиция же сворачивается в голове комком в ожидании грандиозной подставы. — В некотором роде да, Джон. Мой лучший ученик сегодня пропустил занятия, и я очень за него беспокоюсь, как бы с ним ничего не произошло. Я знаю, что раньше вы были довольно-таки близки — на первом курсе даже обратились ко мне со странной идеей совмещения маггловской химии и моего зельеварения, — нет, думаю я, только не это, — поэтому хочу попросить Вас передать ему вот эти бумаги, — профессор протягивает мне большой коричневый бумажный конверт, скреплённый грубой бечёвкой, но я не спешу принимать его. — Сэр, — я прочищаю горло, — а почему Вы не обратились с этой просьбой к кому-нибудь с его факультета? Им будет гораздо проще найти его в замке, я уверен... — Ох, Джон, это такое деликатное дело, а не помню, чтобы мистер Холмс взаимодействовал когда-нибудь с кем-либо ещё, кроме Вас, разумеется. Поэтому прошу, удовлетворите просьбу старика?       Я сглатываю вязкую слюну и подрагивающими руками принимаю конверт; Господи, Боже, ну Мерлин, в конце-то концов! — почему, ну почему именно я? Я, который буквально пару минут назад зарёкся встречаться с Холмсом оставшиеся полгода учёбы? — Спасибо, Джон, Вы просто мой спаситель! — расцветает Слагхорн и, пританцовывая и не обращая внимания на укоризненные взгляды мадам Пинс, удаляется из библиотеки; я роняю голову на стол. Приплыли.

☸☸☸

      Единственным, пожалуй, моим вариантом, где искать этого Холмса, была Выручай-Комната, и после того, как я сделал все заданные уроки, я отправляюсь именно туда. Гладкая каменная стена перед моими глазами будто бы говорит мне: «Ну же, Ватсон, зачем тебе это? Он наверняка и слова лишнего не скажет, а просто примет от тебя этот конверт и проклянёт напоследок, перед тем, как ты выйдешь за дверь... Ну же, тебе нечего здесь делать, уходи, уходи, пока не поздно...» — но я упрямо — Ватсоны никогда не сдаются (я задвинул все мысли о том, что один раз по отношению к Холмсу я уже сдался) — подхожу к этой стене и три раза перед ней прохожусь.       В стене возникает та же самая дверь, что была вчера, и я, пару раз вдохнув-выдохнув, поворачиваю ручку.       Это была всё та же большая уютная комната с горящим тёплым камином и диваном перед ним; поначалу я снова никого не замечаю, но пройдя вглубь комнаты и заглянув за спинку дивана, обнаруживаю свою пропажу именно там; в этот раз Холмс спит лицом к спинке, притянув колени к себе, и поэтому я не увидел его голых стоп на подлокотнике.       Сегодня он спит гораздо крепче, чем вчера, а потому не слышит моего появления; на нём нет мантии — он лежит в школьных, теперь помятых брюках и рубашке, с галстуком, ослабленным настолько, что тот практически развязан; несмотря на работающий камин я, приглядевшись, замечаю, что он едва-едва дрожит, и этот факт заставляет меня, как небезразличного человека, оглядеть комнату ещё раз в поисках какого-нибудь пледа.       При более внимательном осмотре я замечаю в самом дальнем углу кровать, придвинутую к самой стенке, где лежат его мантия и школьная сумка, наполовину выпотрошенная таким образом, что некоторые учебники и пергаменты валяются на полу; там же я вижу и скомканный плед, а потому беру его и укрываю замёрзшего Холмса. Тот даже не пошевелился, когда на него легла тяжёлая ткань, а потому я делаю выводы, что тот пока что даже не собирается просыпаться.       Я со вздохом смотрю на конверт с какими-то бумагами в своей руке, а потом вновь перевожу взгляд на Шерлока, внимательнее всего вглядываясь в его лицо. Мерлин, да он же совсем белый! При более внимательном осмотре оказывается, что на его нахмуренном лбу блестят бисеринки пота, и этот факт, как и факт озноба при горящем камине заставляют меня забеспокоиться.       Я откладываю конверт на низкий столик, стоящий перед диваном, а потом присаживаюсь на корточки перед Шерлоком, раздумывая о том, что если он не почувствовал на себе появление пледа, то не почувствует скорее всего и моей руки, когда я буду проверять его температуру.       Ошибся.       Потемневшие аквамариново-голубые глаза впиваются в меня так, будто бы Шерлок и не спал вовсе, а его правая рука резко сжимает моё запястье: — Какого чёрта? — приподнимаясь на локоть свободной руки, каркает он, но потом слегка ослабляет хватку. — Ватсон?..       Я мычу что-то утвердительно нечленораздельное, и он обессиленно валится обратно на подушку, отпуская, наконец, моё запястье и прикрывая ладонью этой же руки свои глаза: — Чего хотел? — это прозвучало несколько грубо, и я делаю глубокий вздох. — Во-первых, Слагхорн попросил передать тебе какие-то бумаги. Во-вторых, — я замираю на несколько секунд, но затем заставляю себя продолжить: — Хотел поблагодарить тебя за мантию, спасибо.       Его пальцы, устало трущие наверняка воспалённые глаза, вздрагивают на последнем слове, но я никак не могу оторваться от голубо-синих прожилок вен, выглядывающих из-под чуть-чуть задравшегося рукава и причудливо переплетающихся на тонком белокожем запястье; «это клиника, Ватсон», — говорю сам себе и заворожённо продолжаю пялиться. — ...если это всё, то проваливай, — пробивается ко мне сквозь белый шум в ушах голос Холмса, и первые пару секунд после того, как его голос затих, я банально пытаюсь понять смысл его слов. Когда же он до меня в итоге доходит, я готов вылить всё своё раздражение на него, но в последний момент закрываю рот; ну его, от греха подальше.       Поднимаюсь с корточек, колени уже привычно хрустят в ответ; хватаю свою сумку с пола и киваю Холмсу в сторону низкого столика, на котором кроме коричневого конверта с бумагами больше ничего нет: — Не забудь, — напоследок кидаю я и, так же как вчера, без слов прощания покидаю Комнату.       Спустя всего один коридор размышляю о том, что следовало бы справиться о его здоровье, но потом думаю, что он уже не маленький, поэтому сам о себе сможет побеспокоиться, и продолжаю прерванный путь в гостиную факультета.

☸☸☸

      «Чёрт возьми, это нереально», — думаю я, делая по полю для квиддича контрольный круг на метле; все мои уже разошлись, но я, поддавшись хорошей солнечной погоде, остался полетать подольше, и потому, наверное, сейчас лицезрею никого иного, как Шерлока Холмса, который спокойно сидит на самых верхних рядах гриффиндорских трибун.       Я даже трясу головой, пытаясь отбиться от навязчивого наваждения, но добиваюсь только того, что едва не теряю управление метлой, а Холмс так никуда и не девается. Вздыхаю; потом ещё раз; а потом нацеливаю метлу в сторону трибун и медленно подлетаю к самому Шерлоку.       То, что издалека мне казалось выдыхаемым изо рта паром, оказалось дымом от сигарет, и я, оказавшись прямо в одном из таких покачивающихся в безветренном воздухе облачков, кашляю и разгоняю дым рукой. — И чего ты тут сидишь? — задаю я самый логичный в сложившейся ситуации вопрос; Холмс смотрит на меня снизу вверх, и наверное именно поэтому я не спешу слазить с метлы.       Ворон пожимает плечами и делает новую затяжку; на кончике сигареты теплится красный огонёк, а дым резко пахнет табаком. — И в чём прикол сигарет, никак не могу понять, — скорее в пустоту, чем обращаясь конкретно к Холмсу, спрашиваю я, но он наконец переводит на меня взгляд своих серо-голубых глаз; я всегда поражался тому, как они иногда меняют цвет и продолжаю поражаться до сих пор. — Хочешь попробовать? — он, ухмыляясь, протягивает мне почти оконченную пачку с сигаретами. — Может, поймёшь, — в его словах ясно читается издёвка; думаю о том, что мои покрасневшие от тренировки щёки очень удачно закрывают румянец негодования.       Он усмехается снова и уже убирает руку в карман, когда я в последний момент выхватываю пачку у него из пальцев; да, я никогда не был победителем игр «На слабо», признаю, но в этот раз мне просто захотелось стереть это язвительно-довольное выражение с его холёного лица. Это мне удаётся, и я думаю, что же делать дальше. Прикурить или не стоит?       Помню, когда я приехал домой после пятого курса, Гарри, в тайне от матери и отца, начала курить и со смехом рассказывала мне о том, как плохо ей было после самой первой затяжки. В итоге она курит до сих пор, и до сих пор же родители остаются в неведении касательно этого.       Я выколупываю из пачки одну сигарету и неловко сую её в рот; фильтр сладкий, и это немного примиряет меня с терпким запахом табака. Кидаю опустевшую на одну сигарету пачку ошеломлённо глядящему на меня Холмсу и зажигаю на конце палочки крошечный огонёк; Холмс давит в себе явный нервный смешок от моих действий, а я пытаюсь прикурить, но огонь всё никак не хочет запалить табак как следует.       Тогда Холмс пружинисто поднимается на ноги и делает шаг ко мне; на метле я всё ещё выше, но он упрямо смотрит мне прямо в глаза, но теперь не издевательски, вовсе нет, но как-то выжидающе, и этого ожидания я понять не в силах.       В конце концов он на секунду прикрывает глаза, а затем в них уже нет того серьёзного выражения, они смеются (очевидно, надо мной), а рука тем временем тянется к сигарете в моих губах: — Надо было сразу сказать, Ватсон, что прикуривать не умеешь. Хотя, у всех новичков такая проблема, — тянет он задумчиво, а после суёт мою же сигарету себе в рот и прикуривает от моей всё ещё зажжённой палочки. Занимается лёгкий дым, и вот он уже протягивает сигарету обратно в мои руки.       Ошеломлённый, смущённый, озадаченный — да Боже, все подобные эпитеты, казалось, могут описать сейчас моё состояние! — я дрожащими пальцами сжимаю эту дурацкую сигарету со сладким фильтром и дурно пахнущим табаком, а после зажимаю её между губ. — Теперь сделай осторожный вдох, Ватсон, — ну надо же, сам Шерлок Холмс даёт мне ценные инструкции о том, как правильно курить, но на самом деле я даже благодарен ему за его непредвзятость, потому что иначе я бы точно судорожно затянулся.       Я медленно затягиваюсь, но даже так дым больно бьёт по горлу, и я кашляю, в самый последний момент успевая отнять сигарету ото рта; на лицо Холмса вновь возвращается то самое глумливое выражение, и он, снова глядя мне прямо в глаза, глубоко затягивается собственной сигаретой, которая за то время, что он прикуривал сигарету мне, успела догореть практически до фильтра. — Маленький засранец, — неслышно шепчу я себе под нос смеющимся голосом, а затем делаю вторую осторожную затяжку; кажется, эта пошла полегче, но мне всё равно не нравится появившийся во рту вкус, а потому я отдаю свою сигарету Холмсу, который только что выкинул кончившуюся свою.       Телу стало легко-легко, и я, дабы избежать позорного падения, осторожно спускаюсь с метлы и валюсь на скамью; Холмс садится рядом, и меня с головы до ног окутывает этот табачный запах; я морщусь, но не говорю не слова, только прикрываю глаза, потому что голова идёт кругом. — Да, надо было тебя предупредить ещё и об этом, — задумчиво бормочет Холмс, а потом, судя по звуку, оборачивается ко мне. — Скоро всё закончится, потерпи немного и не делай резких движений — стошнит. — И на кой ты тогда куришь? — обессиленно спрашиваю я; однажды мы с родителями и сестрой, ещё когда я ходил в обычную школу, плыли на маленьком кораблике по волнующейся Темзе, так вот на том кораблике была примерно такая же качка, которую я ощущал в данный момент. — Нравится, — просто отвечает Холмс и затягивается снова; мне кажется, что я уже более менее прихожу в себя, а потому рискую открыть глаза.       Невероятно, но на зрительских трибунах я не был со времён своего второго курса, когда меня взяли в команду одним из охотников, а потому вид, открывшийся мне отсюда, завораживает меня безвозвратно.

☸☸☸

— Никак не могу понять твоего энтузиазма, Ватсон, — лениво ворчит Шерлок, окутанный с ног до головы собственной зимней мантией и Утепляющими чарами. Я только крепче сжимаю в руках клюшку и хмыкаю: несмотря на свои слова, ворон так и не ушёл с той поляны, где мы расстались два часа назад, а терпеливо дожидался моего возвращения. — Мне просто это нравится, — пожимаю плечами я и протягиваю ему руку, помогая подняться с заснеженного поваленного дерева. — И всё же, не страшно представлять, что от многих метров озёрной глубины тебя удерживает всего лишь какие-то десять сантиметров льда?       Даже с учётом Согревающих чар его ладони ледяные на ощупь, и я против воли ощущаю неловкость по отношению к Холмсу и вину за то, что заставил его просидеть несколько часов на улице в холод. Протягиваю ему вторую руку ладонью вверх, и спустя пару секунд непонимания он кладёт на неё свою руку; тогда я соединяю свои ладони так, чтобы руки Шерлока оказались между моими, и легонько тру их, и поддуваю тёплый воздух. — Да нет, я думаю, тем более — лёд толщиной десять сантиметров куда более надёжен, чем ты себе представляешь, — клюшка для хоккея неудобно зажата под мышкой, на шее висят связанные шнурками коньки, мы стоим на опушке Запретного Леса, и я грею чёртовому Шерлоку Холмсу замёрзшие ладони и пальцы; приехали, конечная станция, проследуйте на выход, пожалуйста.       От Холмса на удивление не слышится никаких возражений, и я поднимаю на него глаза, всё так же продолжая дуть на немного покрасневшие подушечки пальцев; «Бог мой, да я же его ошарашил», — думаю я, потому что иначе не смог бы охарактеризовать его застывшее лицо с распахнутыми шире обычного глазами, которые смотрели на наши соединённые ладони.       Я хмыкаю про себя, но продолжаю своё нехитрое действо, ожидая хоть какой-нибудь реакции, но дожидаюсь её лишь спустя ещё одну минуту, когда над нами в голой кроне дерева чирикает маленькая птичка и, вспорхнув с тонкой ветки, обдаёт нас небольшим облачком упавшего снега. Тогда он осторожно забирает свои ладони из тёплого плена, убирает их под мантию — от меня, судя по всему, подальше, — и делает маленький шаг в сторону. — Пора возвращаться, — хрипло и тихо произносит он и медленным шагом удаляется по неглубоким сугробам в сторону Хога. И я, тихо посмеиваясь, иду за ним.

☸☸☸

— Последняя суббота перед Рождественскими каникулами, и какой подарок может быть лучше матча-полуфинала между командами Слизерина-а-а и Гриффиндора-а-а?! — комментатор надрывает собственные голосовые связки с утра пораньше, и я, чтобы не оглохнуть ещё до начала матча, накладываю вокруг себя ослабленные Заглушающие чары, которые немного приглушают громкий голос, многократно усиленный специальным заклинанием.       Сейчас, вместо мысленного повторения командной тактики, я задумываюсь о том, что я точно знаю, какой подарок может быть лучше долгожданного матча по квиддичу между двумя враждующими факультетами: первый — поистине прекрасная погода с голубым небом и отсутствием какого-либо ветра; и второй, но далеко не по значимости, — присутствие Шерлока на трибунах.       Каких сил мне стоило уговорить его на это — даже не хочу рассказывать, но могу сказать точно: если он что-то вбил себе в голову, переубедить его будет очень сложно. Но вот он, здесь, сидит, укрывшись с ног до головы тёплой мантией и Утепляющими чарами, на самой верхней скамье Гриффиндорских трибун и изредка бросает раздражённые взгляды на излишне шумных соседей; его мантия скрывает его, но я точно знаю, что там, под воротом, его шею обвивает мой длинный шарф в ало-золотую полоску (на шарф мне пришлось уговаривать его отдельно).       Когда раздаётся свисток от мадам Трюк, побуждающий к началу матча, сердце мне греет знание того, что Шерлок — Шерлок, который пришёл на один-единственный матч ещё на первом курсе, а после сказал, что это пустая трата времени — ради меня поступился своими принципами и пришёл сегодня поддерживать меня и только меня.       Воздух, сопротивление которого я разрезаю собственной метлой, поёт в моих ушах, сквозь плотные перчатки ощущается гладкий прохладный бок квоффла, и я чувствую, что за моей спиной как будто развернулись крылья. Счёт открывает Гриффиндор.       Моя команда планомерно выносит команду Слизерина, потому что мой настрой, судя по всему, передался всем остальным ещё в самом начале, и когда в морозном воздухе раздаётся голос комментатора: «...снитч пойман командой Гриффиндора..!» — мы лидируем с разрывом более, чем на две сотни очков. Вот свисток от мадам Трюк, и все четырнадцать человек, которые только что носились по всему полю как угорелые, останавливают свои мётлы и направляют их вниз.       Сейчас я на территории вражеской команды, у меня под мышкой снова зажат квоффл, который я не успел забросить в кольцо до финального свистка, и я медленно спускаюсь вниз, стараясь не двигать левым запястьем, которое пострадало при стычке со слизеринским загонщиком где-то в середине матча. И это последнее, что я помню до того, как меня на всей скорости сбивает с метлы другой игрок.

☸☸☸

      В себя я прихожу уже в Больничном Крыле, где окружающая темнота разгоняется разве что одной-единственной маленькой свечкой, которая стоит на тумбочке рядом с дверью в подсобку миссис Хадсон — нашей школьной колдоведьмы; в окно сильный ветер сердито и грубо швыряет крупные хлопья снега, и эта погода создаёт безумный контраст с той, которая была утром. У меня ничего не болит, и я даже примерно не могу предположить, с какими травмами меня сюда доставили... интересно, сколько там метров до земли было..?       Сбоку внезапно раздаётся тихое «м-м-мгх», а после — какой-то шуршащий звук, и я в абсолютном шоке наблюдаю за тем, как Шерлок, до этого свернувшийся на придвинутом к кровати кресле в маленький комок и укутавшийся в собственную мантию, высовывает наружу покрасневший нос и открывает свои невозможно-голубые глаза; наши взгляды пересекаются всего на мгновение, а после я прикипаю глазами к ало-золотой полосатой ткани. Боги, на нём всё ещё мой шарф... — Джон...? — хрипло произносит он, кажется, впервые называя меня по имени, и спускает ноги на пол. — Как ты? — Всё хорошо, я в полном порядке, Шерлок, — улыбаюсь я и ловлю в ответ краткое движение уголков тонких бледных губ, от которых не могу оторваться ещё долгие пару секунд. — Ты всё это время был здесь?       Холмс презрительно кривится и громко показательно фыркает, после чего сильнее закутывается в свою мантию; он там не замёрз ли случайно? — Хадсон выгнала меня вскоре после начала отбоя, но я вернулся почти сразу. — Но если подытожить, ты действительно просидел у моей постели весь день?       Шерлок неопределённо поводит плечами, но этого движения хватает мне с головой: да, просидел, да, весь день, да, и что здесь такого? В груди теплеет от этой невысказанной проявленной заботы, и сердце начинает биться немного быстрее, и я задумываюсь о том, как же скоро гениальный Шерлок Холмс сумеет меня вычислить? — ...ся.., — доносится до меня как сквозь вату, и я возвращаюсь из своих мыслей в наш бренный мир. — Что, Шерлок? Прости, я не расслышал, — я нежно улыбаюсь, он скованно отводит неловкий взгляд в сторону. — Я испугался, Джон, — произносит он спустя целую минуту, когда я, приподнявшись на кровати сначала на локтях, а после — сев, ловлю его блуждающий по любым предметам в помещении, но упрямо не натыкающийся на меня взгляд. Это незатейливое признание прошибает меня током, и поэтому я едва успеваю перехватить его тонкое запястье, когда он, взвившись в одно мгновение в кресле, уже готов сбежать из Больничного крыла.       Он упрямо прячет от меня глаза, продолжая тянуть на себя свою руку, но в этот раз я не собираюсь его отпускать, а потому в свою очередь тяну его руку в свою сторону, только со всей возможной силой, отчего он, коротко испуганно вскрикнув, падает прямо в мои объятия. Осторожно сжимая свои руки вокруг его туловища, я вместе с ним укладываюсь на подушку и уже в лежачем положении успокаивающе поглаживаю пальцами напряжённые, выступающие даже сквозь мантию лопатки. — Прости меня, Шерлок, — тихо шепчу я в свой собственный шарф, который всё-таки обёрнут вокруг его тонкой шеи и в который я в силу нашего расположения вынужден уткнуться носом. — Я не хотел тебя пугать, прости, пожалуйста.       От шеи Шерлока пахнет немного мной — Дьявол, неужели он не снимал шарф вовсе всё это время? — немного по́том, а запах зимы уже почти полностью выветрился, но зато вместо него я чувствую, как мой нос обволакивает запах самого Холмса. Это запах табака — конечно же, куда же без него? — запах стылого шотландского ветра, запах старых потрёпанных страниц в старинной же книге и запах медовых сот с высокогорных вересковых пустошей.       И да, думаю я, именно в этом и состоит весь Шерлок — он одно сплошное противоречие. Холодные слова и теплота во взгляде. Грубость, но плавность движений. «Нет» на словах и «да», тихим пламенем горящее в студёных глазах. Он такой... невозможный, и будь я проклят, если кто-то сможет описать его лучше, чем я сейчас.       Я хочу сказать ему кое-что прямо сейчас, но я молчу и лишь крепче вжимаю худощавое тело в себя, будто бы боюсь, что кто-то отнимет его от меня.

☸☸☸

— Правда, Шерлок, поехали со мной, — умоляюще говорю я уже в который раз, ласково сжимая рукой его плечо и заглядывая в самую глубину глаз; тёмная кудрявая прядка упрямо спадает на его лицо при каждом порыве резкого ветра, и я убираю её, заправляя за покрасневшее ухо, и думаю о том, что точно куплю ему в подарок шапку; на его тёмно-шоколадную макушку уже налетела куча снега, потому я опускаю свою сумку на подъездну́ю дорожку, освобождая вторую руку, и зарываюсь пальцами во влажные кудри, взъерошивая их и избавляясь тем самым от крупных снежинок. — Прости, Джон, — с грустной улыбкой качает головой ворон, касаясь моих запястий и мягко отводя их в сторону от своих теперь растрёпанных волос. — В твоей семье я буду лишним, — я уже готов возразить, но он ставит очередную точку в этом разговоре, который продолжается последние несколько дней: — Тем более в Рождество.       Мы не говорим о том, почему он, чистокровный волшебник в чёрт знает каком поколении, не хочет возвращаться домой на каникулы, не хочет праздновать семейный праздник со своей семьёй, и предпочитает этому холодные одинокие вечера в пустующем замке. Мы действительно не говорим об этом, но только потому, что Шерлок упрямо молчит, а я боюсь обидеть его слишком настойчивыми и навязчивыми вопросами.       Бог свидетель тому, как я сейчас хочу вывернуть свою руку из его осторожных пальцев, но не уйти после этого, конечно же нет, а взять его запястье в свою ладонь, коротко бережно сжать и, подтянув повыше, оставить краткий поцелуй у самого основания кисти, но я понимаю, что всерьёз отхвачу за это своё несдержанное действие, а потому выполняю лишь первую часть задуманного — ободряюще сжимаю его руку своими пальцами, неосознанно вместе с этим отсчитывая пульс. Ускоренный.       В этот момент кто-то грубо пихает меня в плечо, и я машинально делаю пару шагов в сторону, чтобы восстановить равновесие, после чего разворачиваюсь и впиваюсь глазами в тёмно-карие, практически чёрные глаза слизеринца напротив. — Ты что-то хотел? — интересуюсь я, узнав это узкое лицо и за секунду выбрав манеру своего поведения; плечи сводит от напряжения, потому что за моей спиной замер Шерлок, а перед глазами — грёбаный Джим Мориарти, которого боится половина школы из-за вполне обоснованных причин.       Он презрительно кривит тонкие некрасивые губы и вместо того, чтобы смотреть на меня, смотрит куда-то мне за плечо. Куда..? Шерлок. Я делаю краткий шаг, полностью перекрывая Мориарти вид на своего ворона, и от этого его презрение, кажется, готово перелиться через край. Он высокомерно и протяжно фыркает, из его рукава выглядывает кончик волшебной палочки, и когда он поднимает руку, направляя эту палочку мне прямо в лицо, я чувствую резкий, неожиданно сильный толчок, который отправляет меня прямо в сугроб сбоку от дорожки.       Я отплёвываюсь от снега, протирая одновременно с этим лицо и глаза, после чего впиваюсь взглядом в опускающего руку Мориарти; резко перевожу взгляд на Шерлока — тот бледнее чуть сильнее, чем обычно, но он стоит на своих ногах, не пострадавший и абсолютно целый; в зимнем стылом воздухе не прозвучало ни одного заклинания. Я вскакиваю на ноги и возвращаюсь на своё место — между Шерлоком и Мориарти, но ничего больше не происходит: слизеринец, так и не произнеся ни слова, разворачивается и уходит в сторону Хогсмида и железнодорожной станции, и только тогда я позволяю себе немного расслабиться. — Ты в порядке? — я разворачиваюсь лицом к Шерлоку, но он встревоженными глазами смотрит сквозь меня и не замечает моих действий вплоть до того момента, когда я, уже отчаявшись привлечь его внимание, касаюсь его ледяной щеки своей тёплой ладонью. Он, теперь словно заворожённый, смотрит затуманенными голубыми глазами на моё лицо, прикрывает их на несколько секунд и неожиданно для меня слегка трётся щекой о ладонь, походя в этот самый момент на большого ласкового кота, а никак не на ворона.       Но момент прерывается слишком быстро, когда Шерлок наконец отходит от своего странного наваждения и отшатывается от меня и моей руки так сильно и быстро, что в первое мгновение мне кажется, что он упадёт прямо сейчас, но он только немного поскальзывается и всё же остаётся на своих ногах. — Прости, я... прости, — сбивчиво шепчет он, опуская глаза на носки своих ботинок; прежде, чем я успеваю вставить хоть слово, он вызывает Темпус, показывающий точное время по Гринвичу. — Уже почти одиннадцать, Джон, тебе пора поспешить, если ты хочешь успеть на свой поезд. Желаю хорошо отдохнуть на каникулах, счастливого Рождества, — и развернувшись на пятках, он быстрым шагом, иногда сбиваясь на бег, скрывается в замке. — Шерлок...       Наверное, нельзя так говорить, но сейчас я проклинаю наши семейные традиции, которые говорят встречать каждое Рождество всем вместе, вне зависимости от каких-либо, даже самых важных причин, но все мои мысли занимают именно эти слова. Если бы Шерлок только согласился поехать со мной... Родители и Гарри точно не были бы против — они и сами желают познакомиться с Холмсом, потому что в письмах я упоминал его слишком часто, но Шерлок не захотел сам.       И я разворачиваюсь спиной к Хогвартсу, подхватываю с земли свою сумку, отряхиваю её нижнюю часть от снега и делаю первый шаг в сторону станции в Хогсмиде; в душе ноет какое-то неприятное, тревожное чувство.

☸☸☸

      И я разворачиваюсь к Хогвартсу спиной, чтобы спустя восемнадцать часов вновь к нему вернуться; родители поймут, когда утром проснутся и обнаружат вместо меня только краткую записку, они обязательно поймут, почему я сбежал от них к кое-кому другому.       Мы праздновали, и что-то внутри меня в этот момент разрывалось от понимания того, что именно в это самое время Шерлок сидит где-то один в большом пустом замке, потому что будем честны: я не видел, чтобы он общался в Хогвартсе с кем-то помимо меня, и он не вернулся домой на праздники, а значит, он сейчас одинок как никогда раньше. И именно эти мысли заставляют меня подорваться на кровати в три часа ночи в Рождество, одеться, собрать заново едва разобранную сумку, написать краткую записку для родителей и вызвать Ночного Рыцаря сразу же после выхода из дома на крыльцо. В Хогвартсе я был уже спустя двадцать минут.       Закрытые кованые ворота беспрепятственно пропускают меня на территорию Хога, потому что из Рыцаря я послал Директору патронуса, уведомляя того о своём резком возвращении; Дамблдор всегда был с прибабахом, как говорят некоторые однокурсники, а потому спустя пару минут я получил ответное сообщение о том, что: «Конечно, мой мальчик, двери Школы всегда открыты для тебя».       Призамковая территория слишком темна в этот поздний-ранний час, ни в одном из окон не горит свет, и чтобы не споткнуться, я вызываю на кончике палочки Люмос; идти становится гораздо легче.       Уже стоя перед дверью в Выручай-Комнату я нервно выдыхаю и провожу рукой по волосам: а если Шерлок хотел побыть в одиночестве на каникулах, а я вместо того, чтобы войти в его положение, буду его терроризировать в то время, отложенное на отдых? Но сразу после появления этих мыслей я раздражённо фыркаю: если хотел побыть один, должен был просто сказать об этом, а потому, Ватсон, не дрейфь, возьми себя в руки и открой уже эту чёртову дверь!       И я тяну дверь на себя, тут же ныряя в образовавшуюся небольшую щёлочку, приготовившись услышать удивлённый голос Шерлока, но слышу только оглушающую тишину, которой меня встречает ледяная, не протопленная огнём из камина комната. Я непонимающе хмурюсь, потому что отчётливо вижу на диване мантию Шерлока, в которой тот выходил на улицу провожать меня домой, и потому что понимаю: если здесь его мантия, то он сам тоже здесь.       Я скидываю с плеча сумку, оставляя её на полу рядом с диваном, хлопаю ладонями, чтобы Комната зажгла в камине огонь и зову в первый раз: — Шерлок!       Теперь пространство более-менее освещается пляшущим оранжевым светом, и я ещё раз окидываю его взглядом; кровать в углу комнаты разобрана, одеяло скомкано и свисает на пол, но и там Холмса нет; в душе поселяется странное предчувствие. Я обхожу по кругу всю комнату, и только в самый последний момент замечаю едва виднеющуюся дверь.       Я дёргаю её на себя, делаю шаг вперёд, оказываясь в ванной комнате, но резкий запах крови буквально сбивает меня с ног: — Шерлок...       Он лежит в собственной луже крови, неловко привалившись левым плечом к умывальнику и свесив голову на грудь, и мне требуется несколько секунд на то, чтобы прийти в себя и кинуться к нему. Мои руки дрожат, когда я приподнимаю безвольную голову ворона, и, тщетно пытаясь пальцами стереть кровь с его щёк, я в пустоту зову его, надеясь на то, что прямо сейчас он откроет глаза, улыбнётся и скажет, что это всё — лишь его глупый, неуместный розыгрыш.       Но Шерлок не приходит в сознание, и я, сдерживая в себе отчаяние, готовое, казалось, перелиться через край прямо сейчас, осматриваю его более внимательным, быстрым взглядом. Он в тонкой белой рубашке, через которую просвечивает светлая майка и которая в некоторых местах пропитана уже начавшей подсыхать кровью; я не вижу никаких разрывов на ткани, и это меня донельзя смущает, потому что я никак не могу понять, откуда тогда взялось столько крови.       Я тихо выдыхаю и беру себя в руки. Если кровь уже начала засыхать на одежде, значит, раны уже не кровоточат, а потому можно, не боясь, промыть их водой, и я, стискивая зубы до скрежета, тянусь руками к его одежде, одновременно с этим магией наполняя ванну горячей водой до краёв.       До этого момента я позволял себе только в мимолётных мыслях представлять обнажённое тело Шерлока, но картина, которая предстала моим глазам, заново выбивает меня из колеи: многочисленные шрамы, некоторые — совсем блёклые, старые, давно зажившие, другие — ещё розоватые и совсем новые, покрывают его белую кожу, а в некоторых местах я и вовсе замечаю едва-едва зажившие синяки.       Не позволяя себе отвлекаться на что бы то ни было, я быстро стягиваю с Холмса штаны, но оставляю на нём боксёры, потому что знаю: если я сниму и их, Шерлок мне никогда этого не простит, — а затем цепляюсь взглядом за уже потрёпанную бинтовую повязку на его левом предплечье, которую никогда не замечал до этого момента.       Аккуратно подхватив Шерлока на руки и отметив про себя впредь следить за его приёмами пищи, я медленно опускаю его в ванну, поддерживая над водой голову; вода довольно-таки быстро начала окрашиваться в розовый, но первым делом я смываю кровь с лица своего друга, замечая наконец несколько глубоких порезов в правом уголке губ, на щеках и у самой линии волос. Следующей была тонкая шея, на которой я, к своему счастью, ран не замечаю; после них наступает черёд плеч и рук, и только тогда я разматываю намокшую повязку на его худом предплечье.       А после обессиленно опускаюсь на колени перед ванной, положив на её бортик руку и до боли сжав на нём пальцы; Мерлин, Шерлок...       Осознание бьёт по голове не хуже самой простой биты для бейсбола, и я кляну себя изо всех сил, потому что, тесно общаясь с Шерлоком уже порядка двух месяцев, я так и не смог заметить того, что он, как оказалось, упорно продолжал от меня скрывать.       Вновь шрамы, но теперь куда более прямые и ровные, они некрасивыми буграми бороздят когда-то ровную кожу предплечья, и мелкие многочисленные горизонтальные порезы поверх перпендикулярно перекрываются парой длинных вертикальных борозд.       Когда-то я слышал: если человек сам причиняет себе боль и режет кожу горизонтально, он просто хочет крикнуть: «Мне нужна помощь, пожалуйста!» — и тогда нужно только протянуть ему свою руку в ответ, чтобы его спасти; когда же он режет вертикально, это означает, что не нашлось такого человека, который был бы готов вытянуть его из тёмной, затягивающей пучины.       И мне стало больно от того, что я, не сумев заметить изменения в Шерлоке, так просто перестал с ним общаться, возможно, именно в тот момент, когда ему это было особенно нужно.       Осторожно проводя пальцами по уже зажившим шрамам, я бережно смываю с его кожи его же кровь, а затем заставляю себя оторвать взгляд от страшных шрамов и перехожу на грудь Шерлока, перечёркнутую несколькими новыми ранами.       Когда я на руках выношу завёрнутого в полотенце Шерлока из ванной, комната уже успела пропитаться теплом от каминного огня и наполниться горячим огненным запахом, который с непривычки сильно бьёт по носу; укладывая его на простынь, я магией высушиваю его волосы и боксёры и только после этого до самого подбородка укрываю толстым одеялом, чтобы затем выжато опуститься на край его кровати.       Запоздало приходит мысль о том, а что было бы, если бы я не вернулся сегодня ночью? — но я упорно гоню её прочь, потому что точно знаю: она добьёт меня окончательно. Потирая воспалённые глаза, я кидаю взгляд на Шерлока, а затем оборачиваюсь на собственную сумку, которая всё ещё продолжает валяться на полу у дивана, и в которой у меня, кажется, завалялась парочка зелий.       С тихим стоном я снова поднимаюсь на ноги и бреду к дивану, усаживаюсь на корточки перед сумкой и перетряхиваю её сверху донизу, чтобы из бокового кармашка вытащить-таки маленький флакончик с Кроветворным и Восстанавливающим зельями, которые я вливаю в безропотного и бессознательного Шерлока. Ну вот, теперь должно стать получше.       Я решаю дождаться момента, когда Шерлок очнётся, и только тогда, возможно, я переправлю его в Больничное крыло: что-то мне подсказывает, что он вряд ли захочет последующих после ранения разбирательств. Я вновь опускаюсь на самый краешек его кровати и вытаскиваю из-под себя придавленный угол одеяла; а потом глаза начинают слипаться, и я аккуратно устраиваюсь рядом с Шерлоком, готовый охранять его сон и его самого.       Меня будит лёгкий толчок, но я подрываюсь на кровати так, будто бы меня ударили; сердце громко стучит в груди, эхом отдаваясь в ушах, когда я оборачиваюсь на неспокойного Шерлока. Его брови нахмурены, лицо, до сих пор гораздо бледнее обычного, искривлено то ли от боли, то ли от чего-то ещё, а тонкие пальцы комкают одеяло, и первым делом я тянусь к его рукам, пытаясь ослабить крепкую хватку — так недалеко и до судороги.       Когда я касаюсь его ладоней — всего лишь краткий миг касания самыми кончиками пальцев, — я успеваю почувствовать только холодную кожу, и в следующий миг Шерлок просыпается, отшатываясь от меня как можно дальше и упираясь спиной в самый угол, к которому была придвинута кровать.       Я скатываюсь с кровати на пол, отхожу на пару шагов и приподнимаю руки, разворачивая к Шерлоку раскрытые пустые ладони: — Эй-эй, спокойно, Шерлок, это я.       Он впивается в моё лицо диким взглядом, который мечется между моими глазами, телом и ладонями, и пытается восстановить своё дыхание. Когда у него это получается, он как будто бы обмякает и только тогда замечает отсутствие на себе почти всей одежды и — самое главное — повязки на своём левом предплечье.       Я делаю небольшой шаг назад — не от испуга, но чтобы увеличить расстояние между нами для комфорта Шерлока, — когда тот поднимает на меня горящий взгляд: — Какого чёрта..? — его голос груб и хрипл после нескольких часов забытья, но он всё ещё не выглядит угрожающим, хоть и пытается таким казаться. — «Спасибо, Джон, что спас мне жизнь», — неловко хмыкаю я, опуская руки в самом прямом смысле этого словосочетания, и морщусь, мысленно давая самому себе пощёчину, когда Холмс вздрагивает от моих слов; сейчас нельзя вести себя так, как обычно. — Шерлок... — Не надо, — твёрдо просит он, но в его голубо-серых глазах я замечаю отголоски боли и страха. — Я... Спасибо, Джон, — от его послушания у меня по коже пробегают мурашки. — Я могу подойти? — сглатываю вязкую слюну от желания подойти и обнять его, укрывая от остального мира, но сейчас он слишком напуган для того, чтобы я мог сделать это, не спросив сначала разрешения.       Глаза Шерлока на несколько секунд подёргиваются пеленой, которую он резко пытается сморгнуть так отчаянно, что на его глазах выступают слёзы, и он передёргивает плечами; когда он поднимает на меня глаза, они горят, подсвечиваются изнутри внутренним огнём, и Шерлок бросает мне тихое «да», пряча левую руку под одеяло, когда я делаю первый шаг к нему.       Он немного сжимается в своём углу, когда я осторожно присаживаюсь на край кровати: — Шерлок, — он сверкает своими глазами, заглядывая, казалось, прямо в глубину моей души, — ты можешь рассказать мне о том, что случилось? Пожалуйста. Нам нужно в Больничное крыло.       Я буквально вижу внутреннее противостояние Шерлока с самим собой, но сейчас я могу только ожидать результатов этого противостояния и ничего — сверх этого, и когда тот приоткрывает рот, чтобы начать, я весь превращаюсь в слух. — Мне нужно написать письмо, — он прикрывает глаза и говорит так, будто решил для себя что-то очень важное, но в тот же самый миг — как будто сдался, принял позицию проигравшего в споре, который длился уже очень давно. — И хорошо. Пойдём в Больничное крыло.       У меня камень с души падает, когда я понимаю, что Шерлока не придётся заставлять и не придётся его дожимать, чтобы добиться согласия на лечение у миссис Хадсон, и я откладываю на потом тот факт, что мой вопрос Шерлоком был проигнорирован напрочь.       Тушуясь под испытывающим и уставшим взглядом, я отхожу в другую часть комнаты и сажусь на диван, спиной к Шерлоку и лицом к огню, и теперь могу только слышать, как тот медленно переползает к краю кровати, встаёт с неё, а после неуверенно перемещается по комнате, чтобы достать откуда-то сменную одежду и привести себя хотя бы в относительно приличный вид.       Когда он разрешает мне повернуться и подняться на ноги, я оказываюсь рядом с ним в течение пары секунд, чтобы поддержать его, если это будет необходимо, потому что мне хватает одного короткого взгляда на белое лицо Шерлока, чтобы понять, что он далеко не в порядке и чувствует себя максимально паршиво, пускай до конца и не желая этого показывать.       На поверку оказывается, что проспали мы в общей сложности не более пары часов, и до обычного подъёма, гонг для которого обычно звучал ровно в семь тридцать утра, остаётся ещё порядка часа. В Рождественское утро же ожидать людей в коридорах даже ко времени подъёма было глупо — каждый, кто не уехал на каникулах к родне или друзьям, желал выспаться и отдохнуть всласть. Это было не просто хорошо — замечательно, потому что нам с Шерлоком — в весьма плачевном состоянии — не встретилась ни одна живая (и мёртвая) душа.       До Больничного крыла мы доходим минут за двадцать или около того, и то — последние минут семь Холмса я тащил практически на себе, хотя тот, упрямясь до самого конца, никак не желал принимать от меня помощь.       В обитель миссис Хадсон мы врываемся отнюдь не тихо, потому что тишина — вообще последнее, что можно было ожидать от меня в тот момент, когда я одной рукой едва удерживал Шерлока в вертикальном положении, а второй пытался открыть дверь в лазарет. Миссис Хадсон, сонная, в спальном халате и со старинным чепчиком на голове, выходит к нам на шум из своей комнаты, соединённой с помещением для больных, тогда, когда я уже устраиваю Холмса на кушетке. — Бог вы мой, Шерлок! — она всплёскивает руками, стоит мне только сдвинуться на шаг и открыть ей вид на её нового пациента. — Что же с вами опять случилось? Давненько вы ко мне не заглядывали, я даже не знаю, сказать мне, что я рада вас видеть или что была бы рада здесь с вами никогда не встретиться? — Шерлок коротко на это хмыкает, и я бросаю на него убийственный взгляд. — Давайте, молодой человек, ложитесь-ложитесь.       И Шерлок, к моему огромному удивлению, безропотно подчиняется суетящейся женщине, которая всё старается подоткнуть ему одеяло под бока и взбить посильнее подушку под головой.       Миссис Хадсон убегает в свой кабинет, чтобы принести зелья, когда Шерлок поднимает на меня глаза: — Отправишь письмо? — я смотрю на него недоумённо, так как никакого письма, чтобы отправить, он мне не передаёт; он закатывает глаза. — Внутренний карман мантии, Джон, — я только спустя десять секунд игры в гляделки понимаю, что он хочет, чтобы я залез в карман своей мантии. — ...Шерлок, как? — внутри оказывается небольшой простой конверт, на котором написан только адрес, без получателя, и я понятия не имею, когда и каким образом он там вообще оказался.       Шерлок закатывает глаза снова, но после смотрит на меня серьёзно: — Пожалуйста, Джон? — Что? — я спохватываюсь. — А, да, конечно, без проблем, — я поворачиваюсь к выходу, но в последний момент кидаю взгляд назад: — С тобой всё будет хорошо? — и сердце бьётся в груди, потому что мне банально больно видеть его в таком состоянии в Больничном крыле, и мне тревожно, потому что я до сих пор не знаю причину его такого состояния, как и того, может ли это повториться, опять в тот момент, когда меня не будет рядом. — Иди, Джон, — говорит он, но сдаётся, видя, что я не уйду, пока не получу ответа на свой вопрос. — Да, Джон, я буду в порядке. Иди.       Я серьёзно киваю, принимая это обещание и выхожу из лазарета, короткой дорогой как можно скорее стараясь добежать до совятни: если Шерлоку было так важно отправить это письмо, мне нельзя медлить.

☸☸☸

      Несмотря на моё стойкое намерение вернуться в Больничное крыло сразу же после совятни, миссис Хадсон не пускает меня дальше порога, тихим шёпотом сообщая о том, что Шерлок смог уснуть, и мне не стоит его сейчас беспокоить.       Более-менее что-то смысля в общих началах медицины, я говорю миссис Хадсон о том, что вернусь ещё вечером, и разворачиваюсь на пятках, двигаясь в сторону Выручай-комнаты. Шерлок едва ли смог нормально поспать этой ночью — сон на пару часов в беспамятстве не в счёт, — поэтому отдых ему необходим. Я тоже чувствую жжение в глазах и небольшую тянущую ломоту в суставах — мне тоже было бы хорошо немного поспать.       В Больничное крыло я возвращаюсь уже после ужина, украдкой стащив со стола несколько овсяных печений для Шерлока, но я не ожидаю увидеть в палате другого человека, поэтому неосознанно напрягаюсь, когда замечаю, что тот стоит именно у постели Шерлока.       Незнакомец высок, у него каштаново-рыжие волосы, нос с горбинкой — его явно ломали не один раз — и льдисто-голубые глаза, взгляд и прищур которых мне кажутся почему-то знакомыми. Переводя взгляд на Холмса, я, к своему облегчению, замечаю привычный бледный румянец на щеках, отсутствие на них порезов и в целом более здоровый вид. Миссис Хадсон — волшебница, как бы парадоксально или логично это не звучало. — Мистер Ватсон, — незнакомец, ранее стоявший ко мне в полуоборот, поворачивается лицом, выпрямляя спину и приподнимая подбородок.       От этой демонстрации превосходства я чувствую себя неуверенно, и скорее всего это видно по моему враждебному взгляду, но незнакомец не обращает на это никакого внимания ровно до того момента, пока по его бедру сзади не прилетает осторожный тычок от Шерлока. — Майкрофт, — он звучит несколько осуждающе, и я с изумлением смотрю на то, как незнакомец из высокомерного сноба превращается в просто уставшего молодого мужчину. Сколько же ему лет? Вряд ли намного больше, чем нам с Шерлоком.       Неизвестный Майкрофт как будто сдувается и присаживается осторожно на кровать Шерлока в его ногах, и последний, несмотря на то, что бедро мужчины вплотную касается его голени, не сбегает от этого контакта и в целом остаётся спокойным и расслабленным. Господи, да кто же он такой?       Шерлок переводит взгляд на меня, и у меня сердце в груди немного щемит от того, что сейчас он выглядит слишком открыто для себя-обычного: — Джон, проходи, не стой в дверях.       Я слушаюсь его и прохожу в палату, усаживаясь на другую кровать, потому что кровать Шерлока уже занял Майкрофт, а стула рядом не было. Я чувствую на себе прожигающий чужой взгляд, но первым делом осматриваю Холмса и только тогда, когда нахожу только признаки улучшившегося состояния, а не его ухудшения, смотрю на Майкрофта в ответ.       Вблизи я понимаю, почему он и его глаза показались мне знакомыми — на протяжении последних нескольких месяцев я смотрел в такие же серо-голубые глаза другого человека, который стал для меня невозможно близок. Неужели он его родственник? Может брат? Кузен? — Мистер Ватсон, — повторяет мужчина, и теперь мне кажется это приветствием. — Мистер Холмс, — кидаю я на пробу и уверяюсь в своей правоте, когда слышу чужое хмыканье. — Вот и познакомились, — его губы трогает улыбка, но я не могу понять, искренняя ли она или же нет. Холмс-старший быстро становится серьёзным: — Я бы хотел поговорить с вами, — он кидает краткий взгляд на Шерлока, — наедине.       Шерлок ожидаемо напрягается, но когда мы пересекаемся взглядами, в его глазах я вижу, что он доверяет мне выбирать ответ самостоятельно; и из этого взгляда я вычленяю то, что раз он не стал препятствовать нашему разговору, он доверяет Майкрофту, и опасаться мне нечего.       Я киваю: — Да, конечно.       Майкрофт делает приглашающий взмах рукой и поднимается первым, двигаясь в сторону выхода из Больничного крыла; придерживая себе дверь рукой, я оборачиваюсь за плечо и вижу, как Шерлок с тонкой улыбкой ободряюще мне кивает; я киваю в ответ и закрываю за собой дверь.       Холмс молчит на протяжении всего нашего пути, хотя я думал, что мы ограничимся только выходом за пределы лазарета; когда мы доходим до крытой галереи со сквозными проёмами ставен, он наконец останавливается, и только теперь я понимаю смысл нашей прогулки — она была не только ради того, чтобы успокоиться и собраться с мыслями, но и для того, чтобы Майкрофт мог нормально закурить, не опасаясь ничьего гнева за курение в коридоре. — Вы уже догадались, кто я, — утвердительно кидает Майкрофт. — Только о том, что вы с Шерлоком родственники — не более, — признаюсь я. — Он мой младший брат. Проблемный младший брат, — он длинно выдыхает белый дым, и за пределами галереи тот быстро принимается и уносится ветром. Майкрофт переводит взгляд на меня. — Расскажите мне о том, что было сегодняшней ночью. С самого начала, почему вы вообще решили вернуться.       У меня перехватывает дыхание — я готов признаться себе, почему я вернулся, но признаваться Майкрофту, учитывая то, что Шерлок — его младший брат, мне до ужаса страшно, пускай я и понимаю, что мою ложь Холмс-старший раскусит на раз-два. — Шерлок для меня — близкий человек, — осторожно начинаю я, — и когда я приехал домой, я понял, что всё-таки не могу оставить его одного в Рождественскую ночь. Я подумал, что Рождество я встречу с родными, потому что я не мог бросить их; так я и сделал, после чего на Ночном рыцаре вернулся в Хогвартс. За несколько месяцев близкого общения я понял, что искать его нужно сразу в Выручай-комнате, а не в башне факультета, и пошёл сразу туда, — в горле пересыхает, когда я перехожу к последней части этой ночи. — Нашёл его в ванной, он был без сознания; я промыл раны, перенёс его в постель, напоил Кроветворным и Восстанавливающим, а после решил ждать, когда он очнётся, и только тогда вести его в Больничное крыло. — Почему? — Майкрофт затягивается сигаретой; по его глазам я не могу понять: любопытно ему или он просто пытается понять мои мотивы, — и раздражение от этого начинает тлеть в груди. — Не знаю, — это раздражение слышно в моём голосе — я уверен, — и мне даже становится немного стыдно за свою вспышку, потому что это — не поведение почти взрослого человека, но я старательно задвигаю стыд подальше. — Подумал, что он будет против. Что он не захочет. Что ему станет плохо, пока я буду его туда вести. Я не мог действовать, когда он даже не мог сказать мне «нет».       Майкрофт усмехается и щелчком пальцев отправляет докуренную сигарету в полёт за пределы галереи: — Хорошо, ответ принят, — дальше он смеётся — я готов поклясться — от моего изумлённого лица. — Серьёзный разговор почти окончен, если хотите — мы можем возвращаться.       Я киваю. — О чём вы хотите ещё поговорить, мистер Холмс? Я бы на самом деле хотел послушать, что случилось с Шерлоком. — Примерно об этом и хотел поговорить. В течение завтрашнего дня вас посетит аврор, зовут Грегори Лестрейд — я хочу, чтобы вы подробно и честно ответили на все его вопросы, этим вы поможете ему арестовать человека, который отвечает за нынешнее состояние Шерлока. Здесь вы согласны? — Да, конечно, — если он так говорит, у него уже есть подозреваемый, а это значит, что когда его поймают, Шерлоку не будет ничего угрожать. — Далее я не могу просить вас об этом в теории, но попрошу всё-таки прямо сейчас: не оставляйте Шерлока, — я ловлю донельзя серьёзный взгляд Майкрофта и сглатываю. — По мере своих возможностей, конечно, но не оставляйте насовсем, хотя бы до выпуска — после я позабочусь о нём самостоятельно. — Вам не стоило просить об этом, мистер Холмс. Я не собирался отступать. — Отлично. И последнее — позаботьтесь о нём. Я не могу сделать этого по некоторым причинам, поэтому прошу сделать это вас. — Опять же — не стоило просить, я сделаю это по собственному желанию, — меня немного напрягают его просьбы, и мне даже любопытно — чего стоило чистокровному волшебнику попросить помощи у маглокровки, но я не стану поднимать этот вопрос, потому что вижу: ему не плевать на Шерлока, и в этом мы похожи. А если цель одна, зачем ступать на скользкую тропинку? — Хорошо. Значит, я могу доверить вам Шерлока, — мы доходим до Больничного крыла, и он кладёт руку на дверную ручку, но не торопится её поворачивать. — Не подведите его.       Когда мы заходим внутрь, большинство свечей уже потушено — время близится к десяти, и Майкрофт, проходя лазарет насквозь быстрыми шагами, опускается рядом с Шерлоком и взлохмачивает его волосы. Это поведение очень сильно разнится с тем, как Холмс вёл себя со мной, но тут я понимаю: Шерлок — семья, я же — тот, кто стал другом его брата, не более того; поэтому такое отношение понятно.       Майкрофт наклоняется к уху Шерлока, шепчет что-то, из-за чего тот внезапно подрывается и шлёпает рукой брата по плечу, а после отстраняется. — Что ж. Все вопросы мы решили, ждите завтра Лестрейда, — он внимательно смотрит на Шерлока. — Пиши, если что-то ещё вдруг случится, хорошо? — Да, конечно, — Шерлок немного мнётся, косится на меня, а потом обращается обратно к брату: — Спасибо, что приехал.       Холмс усмехается, опять треплет брата по волосам и поднимается на ноги: — Спасибо, что написал, — в этих словах мне слышен какой-то очень личный внутренний подтекст, но я стараюсь не вникать, потому что это далеко не моё дело. — Увидимся, — он разворачивается на пятках и проходит мимо меня, замершего у выхода. — Мистер Ватсон, — прощается он. — Мистер Холмс. Рад был познакомиться с вами, — я искренен, потому что сегодня я смог понять, что у Шерлока действительно есть такой человек, которому он может доверять. — Я тоже. Всего доброго.       Майкрофт уходит, и немного неловкая тишина опускается на Больничное крыло. Я прохожу к Шерлоку и киваю на его кровать: — Я могу сесть? — Да, Джон, конечно.       Я присаживаюсь, немного касаясь его ноги через одеяло, перекидываю через его ноги руки и откидываюсь на них назад, запрокидывая голову: — Сумасшедший день, — я выдыхаю, а после поворачиваю голову к Холмсу. — С Рождеством, Шерлок, — я улыбаюсь, а его глаза на миг расширяются, и он улыбается в ответ, немного неловко и немного как будто опешив. — С Рождеством, Джон. — Расскажешь, что случилось? — я спрашиваю мягко — не хочу на него давить, но специально не уточняю, что именно я имею в виду. — Мориарти вчера отсроченное проклятье бросил, — признаётся Шерлок, а я от досады прикрываю глаза, потому что вспоминаю, как быстро вчерашним днём тот сбежал, когда вышел провожать меня. — Почему не сказал сразу? — Сам не сразу заметил. У меня было подозрение, но я не был уверен настолько, чтобы дёргать тебя тогда, когда ты уезжал к семье. — Господи, Шерлок, — злость и отчаяние перемешиваются в опасный коктейль. — А если бы я не вернулся сегодня? Если бы ты так и остался там один, Боже, ты хоть понимаешь, что было бы? Ты не видел себя со стороны в этой дурацкой ванной, Шерлок. — Джон... — Ну что «Джон», а? — Подобное происходило не один раз, Джон, я бы справился...       Я зажмуриваюсь на секунду и напрягаюсь, руки сжимаются в кулаки — я стараюсь не наброситься на Шерлока и не сжать в пальцах ворот его больничной рубашки, и, кажется, Шерлок читает это в моём взгляде, потому что он виновато прикрывает глаза и вздыхает, выдыхая при этом так, будто бы вновь, уже второй раз за сутки, принял поражение.       А я не могу успокоиться, потому что перед глазами заново встаёт картина белёсых шрамов на чужом теле, россыпь старых синяков и бугры рубцов на левом предплечье. — Справился бы так же, как справлялся раньше? Молча бы зализывал свои раны в Выручай-комнате, а после, едва придя в себя, калечил бы себя уже сам?! — Джон. — Блять, Шерлок, — я шумно выдыхаю, а после, заставляя самого себя разомкнуть хватку своих пальцев, ищу на одеяле руку Шерлока. Я не беру его руку в свою, не подношу её к своему лицу и не кладу на свою щёку — не могу позволить себе этого сделать, но боль в груди толкает меня на то, что я решаюсь только прикоснуться указательным пальцем к его мизинцу и думать: «Ай, будь что будет».       Короткое касание посылает дорожку импульсов вверх от пальца до плеча, и я закрываю глаза, отдаваясь дальше на суд самому Шерлоку. А тот внезапно двигает руку так, чтобы разорвать крошечный контакт, и я думаю о том, что вот сейчас, сейчас он толкнёт меня и прикажет уходить, но вес чужой ладони вдруг оказывается на моей руке, и я задыхаюсь, задыхаюсь от накрывающей меня волны чувств.       И Шерлок оказывается смелее меня во сто крат, потому что он сам тянет на себя мою руку, из-за внезапности чего я теряю равновесие и падаю на него сверху, и кладёт мою руку себе на щёку, немного поворачивая голову в её сторону и касаясь её губами. Это не поцелуй, но от простого касания меня всего прошивает током.       Я приподнимаюсь на свободной руке и сгибаю колено, чтобы не давить на Шерлока своим весом, и заглядываю в его глаза, ища в них ответ на свой вопрос. Он неловко усмехается, смущённый вызванной им же самим близостью, и я немного склоняюсь, прикасаясь своим лбом к его.       И тогда он, кажется, находит подходящие слова: — Я ни за что больше не сделаю этого, Джон, я обещаю. — А я — обещаю верить. Договорились, — я улыбаюсь, не в силах сдержаться, и отчаяние с болью отходят на второй, на третий, на четвёртый план, потому что это правда: я действительно верю. Ведь если не верить человеку, который тебе нравится до дрожи в коленях, до кривой смущённой улыбки, до трясущихся рук, которыми ты желаешь его обнять, то что тебе останется?       Шерлок дрожаще выдыхает и закрывает глаза, наклоняясь к моей руке, которая так и продолжает лежать на его щеке: — С тобой я хочу быть лучшей версией себя. — Ты нравишься мне, Шерлок, — и эти слова с губ срываются после его признания так просто и легко, что я не могу поверить в то, что так боялся их произнести.       И вот теперь он оставляет поцелуй где-то в середине моей ладони и отстраняется с искрящимся взглядом и тёплой небольшой улыбкой: — А ты — мне, Джон.

☸☸☸

      Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, то нервно поглядывая на часы, то оглядываясь себе за спину, на двери Большого зала, за которыми с минуты на минуту должен был начаться выпускной вечер. Шерлок не опаздывал, конечно, но, кажется, был намерен прийти чётко впритык.       Мы наконец-то заканчиваем наше обучение. Конечно, мне немного грустно, потому что мне кажется, что в Хогвартсе я провёл всю свою жизнь. Мои друзья, моя рутина, мои привычки — всё это здесь, в этих стенах, а через двенадцать часов я собираюсь уезжать навсегда.       Полгода прошли... прошли. Просто прошли. Из чего-то такого очень запоминающегося был публичный арест Джима Мориарти, которого обвинили в покушении на чужую жизнь и здоровье и подстрекательство других учеников к насилию, победа Гриффиндора в кубке по квиддичу, выпускные экзамены ЖАБА... Первое соприкосновение рук на публике, первый поцелуй, первое признание в любви вслух, первая ночь, проведённая за разглядыванием звёзд, а не чем-то другим, о чём кто-то другой мог бы подумать. И выпускной вечер кажется логичным завершением, не так ли?       Я поднимаю голову и вдруг сталкиваюсь с тем, что не могу оторвать взгляд от Шерлока, который впопыхах спускается по лестнице — торопится ко мне, чтобы мы не опоздали на свой же выпускной, — а я думаю о том, что в моей голове уже собралась целая коробка с такими воспоминаниями, где я не могу на него насмотреться.       Он курит; он, смущённый до красных ушей, желает мне удачи и победы, когда мы оба, спрятавшись от толпы под трибунами, встретились перед моей последней игрой; он стоит среди болельщиков Гриффиндора в финале кубка и, сверкая глазами, молчит, потому что он знает, что ему не нужно кричать, чтобы я смог услышать его поддержку; он смотрит не на меня, а на бескрайнее покрывало звёздного неба и рассказывает мне о каждом созвездии и о каждой звезде, которые мы можем видеть, и в темноте его глаза сверкают ничуть не менее ярко, чем сами звёзды.       В моей копилке так много таких моментов, но я, не скупясь, отправляю к ним ещё один, потому что в этот вечер Шерлок прекрасен. Вышитый разноцветными нитями камзол с воротником-стойкой, классические прямые брюки, уложенные кудри волос и горящий взгляд — в этом ведь и есть весь Шерлок, которого я смог наконец узнать.       Мне понадобилось для этого преступно много времени, целых семь лет, Господи, но больше я не намерен терять ни минуты.       Я протягиваю Шерлоку руку, вторую поднимаю, чтобы осторожно вплести в его волосы, стараясь не порушить укладку, и немного вытягиваюсь, потому что в росте он недавно меня перегнал, чтобы прислониться к его лбу своим. — Идём? — спрашиваю я, заглядывая в его глаза и видя в них своё влюблённое отражение. — Да, Джон. Идём, — Шерлок улыбается и отстраняется первым, хватая меня за руку и утаскивая в Большой зал сквозь приоткрытую щель дверей.

☸☸☸

      Существует феномен квантовой запутанности, в котором говорится: «Если две системы взаимодействуют друг с другом в течение определённого периода времени, а затем отделяются друг от друга, мы можем, конечно, описать их как две разные системы, но они уже существуют как иная уникальная система. Таким образом то, что происходит с одним, продолжает влиять на другого, даже на расстоянии миль или световых лет».