вес божественности

Архонт мертв. От Дендро Архонта теперь не осталось ничего, кроме пепла, ничего, кроме памяти и холодного Сердца Бога. Каэнри’ах горит, его люди кричат, а Сердце Бога воет, но вот о чем думает Барбатос: Дендро Архонт мертва. Он смакует это жало, укус и жжение горя и обволакивает им себя. Ее глаза были закрыты, как будто во сне. Бледность ее кожи, вся жизнь, высосанная священным огнем, который сжигал ее изнутри. Ломаются кости, рвется плоть. Он закрывает глаза и старается не смотреть. Кровь на его крыльях, на его коже — в воздухе стоит такой густой запах, что он чувствует его вкус на языке. Тело, свободно падающее по воздуху, сброшенное с неба, невесомое в его руках. Холодная кожа и смерть бога пронизывают землю под ногами, меняя форму камня, гор и народов. Крики. Ох, крики. Он закрывает глаза и позволяет ветру оглушить его, и все же крики отзывается эхом в нем. Это его рук дело, его ветры, которые разрывают плоть от костей и от костей до мозга, и он ненавидит себя за это. Возможно, две тысячи лет назад, когда он был еще молод и не оправился от огня восстания, Барбатос поступил бы так же, у него хватило бы сил бросить вызов воле Селестии, выдержать суд божественных глаз и освятить огонь. Молитвы десяти тысяч людей, отдающиеся эхом через него, для него. Это обжигает, и он слышит… чувствует-видит-знает каждую из них сразу, вместе: молитвы о милосердии и мире и, пожалуйста, я не хочу умирать. Его руки сжимают лук, и стрела находит другое сердце, рождая еще одну бурю. Но то было тогда, а это — сейчас. С тех пор прошло две тысячи лет. Он до сих пор помнит ощущение цепей вокруг своих крыльев, то, как они горели, то, как его Сердце Бога обратилось против него — Селестия была такой жестокой. Его тело не принадлежит ему, его руки — не его руки, его мысли — не его собственные. Сердце Бога в его груди пульсирует, яд в его венах и пепел во рту. Он марионетка на веревочке, сосуд для божественного суда, воля Селестии наложенная на его собственную. Каэнри’ах горит, и единственное, что может чувствовать Барбатос — пустота.

***

В последствии, когда его тело снова принадлежит ему, а Сердце Бога в его груди безмолвствует, от него мало что остается. То, что осталось: целая цивилизация, рухнувшая под тяжестью божественного гнева. Бури, которые он поклялся никогда не вызывать, землетрясения, невиданные со времен окончания Войны Архонтов, когда Моракс ревел. Божественная мстительная молния от новой кагемуши. Пламя раскололо землю. Снежные бури раздирали кости, даже когда Царица проклинала Селестию каждым своим вздохом. Как бы она ни сопротивлялась, в конце концов, она тоже склонилась под их ярмом. Возможно, из-за этого она злилась на них еще больше. В конце концов, любовь может так легко превратиться в ненависть. Что осталось: холодные слова и разорванные связи. Он думает о выражении лица Царицы, когда она смотрела на него, когда был отдан приказ, когда завыли первые ветры, и о знании того, что некоторые вещи нельзя вернуть, нельзя отменить. Что-то за пределами гнева, за пределами ненависти в ее глазах. (Что-то вроде ненависти к себе.) Я думала, ты лучше этого, он знает, о чем она думала. Он никогда не оправдывал ожиданий. То, что осталось: монстры, созданные из самих людей, преобразованные из человеческой плоти, костей и сухожилий. Чудовища, многоглазые, с огромными пастями и острыми зубами. Убегая в глубины Бездны, где даже боги не могли бы их найти. После этого Барбатос смотрит на останки Каэнри’ах и задается вопросом, что осталось. Дождь падает с неба, скапливается в кратерах, смывает кровь с его перьев. Он чувствовал себя так же, как после смерти Декарабиана, как будто он никогда больше не будет чистым. Как Моракс переносит это, убив и поглотив стольких богов, почувствовав, как их обида оставляет на нем синяки и шрамы? Тела — некоторые чудовищные, некоторые человеческие, некоторые неузнаваемые — лежали, гноясь, на руинах Каэнри’ах. Никто не будет скучать по ним. Никто не будет оплакивать их. Никто их не вспомнит. Возможно, за исключением выживших, если они вообще есть. История пишется победителями, и Каэнри’ах будет потеряна. В результате не остается ничего, кроме десяти тысяч могил, которые нужно выкопать, и десяти тысяч тел, которые нужно похоронить. Теперь их только двое, безмолвных в пыли и крови этого места убийств. Барбатос уже видит, как формируются призраки, полупрозрачные формы, скользящие между каплями дождя, как иллюзия, как миражи в пустыне. Это медленная работа. Моракс вгрызается в землю, когти впиваются в грязь, почва подчиняется его воле. Некоторые из них горят, и дождь становится тяжелым от пепла и дыма. Он развеивает пепел по ветру — пусть он найдет свой дом в небе. Тела погружаются в почву под ними. Дождь смешивается с кровью. Одного за другим они хоронят тела, позволяя земле поглотить мертвых и их грехи. Моракс мог бы сказать слово и поглотить их всех в землю, позволить им тихо и безлико умереть, но нет. Барбатос смотрит на их лица и чувствует тошноту. Они единственные, кто будет помнить их, матери и дочери, отцы и сыновья, дети, бабушки и дедушки и… Все это были люди с надеждами, мечтами, мыслями, воспоминаниями и желаниями, и он услышал их молитвы, эхом отдающиеся в его ушах, и он убил их. — Было ли что-нибудь еще, что мы могли бы сделать? — задает он вопрос вслух. Здесь нет правильного ответа. Моракс не отвечает. Он все еще светится после битвы, от него все еще исходит сила, как от эпицентра землетрясения. Его босые ноги едва касаются земли, и он вырывается из своей человеческой кожи, на полпути между смертным и божественным. Он поднимает руку, и земля движется по его воле, расступаясь так же легко, как ветры для Барбатоса. Еще одно тело, тысячи тел еще впереди. Это их наказание за то, что они следуют прихотям судьбы и воле небес. Так должно быть, говорит божественный порядок. Барбатос смотрит на могилы, на всех людей, которых убил, и думает, что божественный порядок — это чушь собачья. — Двигайся быстрее, — говорит Моракс вместо ответа. Селестия, похоже, снова бросила их, но кто знает, когда они снова воспользуются своими марионетками. У них так мало времени, и так много тел осталось похоронить, так много безликих, которые нужно запомнить, так много крови, которая прольется на его кожу, но каким-то образом им это удается. — Я не знаю никаких похоронных обрядов Каэнри’ах, — говорит Моракс. — Тогда нам придется сделать все возможное, — твердо говорит Барбатос, игнорируя его беспокойство. Пытается заземлиться. Он призывает свою лиру, горло певчей птицы придает ему мелодию. Он поет, и поет, и поет для мертвых и призраков, которые будут забыты, а Моракс молча бодрствует под ним. Плач, и вызов, и извинения, и реквием в одном флаконе. Нет никого, кто мог бы оплакивать их, кроме них. Никто, кроме убийц, не помнит мертвых. Такое ощущение, что Война Архонтов начинается снова, трупы под ногами и корона на голове. Он почти жалеет, что не может написать это, вставить в рамку, сохранить этот момент, но это то, чему нужно быть свидетелем, а не слышать. Когда он закончил, Моракс ждет. Не осталось ничего, кроме Моракса, неба, дождя и веса этого неправильного, тяжелого, как божественность. — Пойдем, — говорит он. — Нам пора уходить. Барбатос бросает последний взгляд на останки Каэнри’ах, а затем отворачивается, раскрывая крылья, чтобы поймать ветер.