Вороны в голове

      Раздражение. Оно птичьим гулом нарастает по мере того, как солнце клонится к закату. Рецепторы обостряются и всё превращается в замкнутый круг: громкий шум теперь отдаёт набатом в голове, яркие вспышки слепят, злят, а от резких запахов хочется плеваться и ругаться, ругаться, ругаться на всех и вся! Маленькое раздражение само себя подпитывает и вырастает в огромный нервный ком в горле. Как же паршиво.       Сырость Лондона заставляет ворон на ветвях нахохлиться, недовольно каркать на невиновных прохожих. Эти птицы тоже раздражены этим днём, а может и своей жизнью в целом. Моран же поднимает воротник выше и сильнее прячет руки в карманы, стремительно ныряя из одного переулка в очередной, другой. Третья за час сломанная сигарета летит в какую-то лужу. Сможет он закурить сегодня или нет?! Простое раздражение готово было вылиться во что-то гораздо более страшное — подожди совсем немного.       Входная дверь сокрушена его ударом — не достаточно сильно, чтобы слететь с петель, но довольно для противных скрипов-жалоб. Морану, если говорить откровенно, плевать совершенно. Он с садисткой улыбочкой портит белый ковёр грязью со своих ботинок. Снимать их при входе? Вот ещё! Ступенька за ступенькой он поднимается на второй этаж. Сейчас бы напиться и упасть мертвецким сном без всяких дурацких сновидений. Но завтра точно будет болеть голова, да и пьянство — не лучший и вечный выход из ситуации… Ха-ха, и это говорит он, Себастьян Моран! Ещё одна такая мысль и стоит просить у Уильяма выхода на пенсию. А лучше уж сразу застрелиться, чем стать брюзжащим стариком, который терпеть не может выпивку и все остальные радости жизни.       — Полковник, что же вы не зашли к нам? Даже здравствуйте не сказали, а мы так вас ждали…       Холодные ладони Альберта хочется скинуть со своих плеч. Хочется скинуть их и уйти не оборачиваясь, запереться в своей комнате и таки напиться. Сегодня Моран совершенно не в настроении для очередной хитрой игры-дразнилки, ему сейчас не нужен был азарт охоты и победы. День был действительно трудным и голова раскалывается от нестерпимого шума даже здесь, в поместье, где сейчас стоит абсолютная звенящая тишина. И ведь в таком состоянии он точно будет не сдержан, наговорит обидных колкостей и сделает по-настоящему больно. А он ведь не хочет, правда! Он слишком любит, чтобы обижать всерьёз…       М-да, теперь ещё всякая чушь про любовь лезет зудящей чесоткой под кожу и злостным румянцем на щёки. Ну какая с Альбертом любовь? Горечь и страсть одна только… Однако Мориарти всё ещё стоит за его спиной, ждёт ответа. Как же Моран сдерживается себя, чтобы не послать его вместе с этим пальчиком, выводящим замысловатый путь на груди Себастьяна! Нежные руки на плечах душат, тянут вниз словно неподъёмный груз. Моран слишком уязвим, чтобы двигаться по течению, ему плохо, ему нужно побыть одному!..       — Альберт, — одно это властное строгое слово и дышать становится легче — Мориарти покорно отходит.       Мы. Альберт говорил же это только что. Можно было догадаться, что Майкрофт тоже здесь сегодня. Но думать сейчас — такая мука, что кричать хочется. Хуже фантомных болей, которые иногда ещё преследуют Морана в кошмарах. Какой ужасный сегодня день. Нужно будет обязательно в календаре закрасить чёрным, как точки перед глазами сейчас. И вороны в голове кричат так громко!       — Тебе нужно отдохнуть, — продолжает Майкрофт и берёт Себастьяна под руку, ведёт куда-то…       Морану уже всё равно, но постойте, неужели хмурость в голосе Холмса была с оттенком беспокойства? О ком, о нём?! Стыд какой, он действительно потерял всякую форму и дело здесь глубже простого отвращения к выпивке.       — Успокойся и прекращай думать, — качает головой на это Майкрофт, фактически усаживая на себя в какое-то кресло.       Альберт, до этого послушно следовавший за ними, опускает на пол, трётся об их ноги словно самый послушный питомец. Да что ж такое! Даже он сегодня на коротком поводке и не пытается проявить свою ублюдскую натуру и всё из-за паршивого состояния Морана?! Они просто издевается, наверное.       Этим мыслям вторит откровенное шипение, а короткие коготки впиваются в кожу даже через ткань брюк. Альберт разозлён тем, что их приказов не слушаются. Но как только Моран искренне пытается расслабиться, всё же сменяет гнев на милость, а боль — на лёгкие касания. Это не ласка в обычном понимании, это не пошло. Но гораздо интимней всего того, что видела их спальня, а ещё так правильно приятно…       Майкрофт же запускает пальцы в непослушные волосы Морана — они тоже знатно потрёпаны сегодняшним днём. Холмс перебирает их, массирует кожу головы, спускается этим приятным давлением к шее и напряжённым плечам… И становится действительно хорошо, так спокойно и свободно наконец. Чёртово раздражение капля за каплей уходит, а стая тёмных птиц улетает искать новую жертву.       — Говорили же, просто доверься, — бурчит в тишине Альберт, радуясь, что всё снова встаёт на круги своя.       — Теперь лучше? — с улыбкой же спрашивает Майкрофт.       — Да, — шепчет Моран чуть приоткрыв ресницы, — и спасибо вам.