Его спасение и его погибель

      Шото родился с телом, поделённым на две части, в семье, утратившей зыбкое счастье. Вырос с чужими глазами, направленными на идеально разделённые волосы. Шото, на самом деле, плохо помнил те дни. Но всё равно хранит где-то на подкорке лакомые яркие и тёплые кусочки. Любящая мама и её мягкие слова, весело ухмыляющийся Тоя и его блестящие глаза, ласковая Фуюми и её мечтательное выражение лица, дразнящий Нацуо и его заразная улыбка. И одна единственная улыбка его отца в памяти, он никогда не сможет понять, почему она в итоге сохранилась. Но это не отменяет того факта, что Шото понимал, как должен выглядеть мир. Как должна выглядеть семья, даже если почти всегда они ведут себя совершенно по-другому, будто ожидая падения второго ботинка.       И он упал, падение, за которым они все смотрели с болезненным восторгом и ужасом. «Ботинок» упал с ненастоящим грохотом, разбивая их жизнь на «до» и «после». Шото, к сожалению или счастью, отчётливо помнит тот день, сломивший их подобие семьи. День, когда под его руками заплясали две стихии. Когда в его руках зажглись алые языки пламени и захрустели голубые ледяные пики. С того дня он всё меньше видел семью, забывая детали и оставляя лишь те самые короткие описания. Его мир поменялся и будто был поставлен на паузу в какой-то момент. Наверное, когда мама обожгла его лицо.       Кипящая вода не нанесла урон зрению, так сказали врачи. Они много чего наговорили. Но Шото думал, что может они где-то ошиблись, потому что когда он снял повязку, то его мир так и остался в оттенках серого, размытый по краям, под толщей воды. Мир, в котором единственным ярким цветом оказался обжигающий алый.       (Мальчику иногда казалось, что мир съедает его и его чувства, а может он и сам отказывается от всего, в попытках побега от мощного красного, поедающего Шото.)       (Изменились не только цвета: мама исчезла, Тоя умер, Фуюми, казалось, была придавлена к земле всеми заботами, свалившимися на её хрукие плечи, а Нацуо обрёл обречённость во взгляде.)       Шото больно, он хочет плакать. Хочет бессильно зажмуриться и позволить солёной воде течь по лицу. Хочет громко всхлипывать и завывать, как раненый зверь. (Хочет, чтобы его кто-то обнял и утешил.) Но тогда ему может стать ещё больнее, отец не одобряет слабость и слёзы. Поэтому Шото просто приходится стискивать зубы крепче и активнее окрашивать собственную жизнь, добавляя туда холодный голубой. Голубой ему нравился всё больше с каждым днём, хотя бы потому, что мог обезвреживать ненавистные огненные завитки.       Наверное, младший Тодороки мог бы сказать больше о его детстве, да только удручающе серый мир за пределами тренировочной площадки будто смеялся над ним, ускользая сквозь эфемерные пальцы. Возможно, что ему просто никогда не были рады. Это казалось логичным объяснением, почему мир не хотел, чтобы Тодороки улавливал всё.       И годы шли, ничего не менялось, кроме яркой эмоции, появившейся со временем. Ярость на отца за всё, что тот сделал. Ярость трепетала где-то внутри, не разгораясь в пожар, но стабильный костёр поселился прямо под сердцем. И там же, в груди, огонёк неповиновения и ярости оживал и крепчал. (Он ему нравился гораздо больше, чем собственный огонь в руке.) Но реальность всё также была будто под толщей воды, возможно, именно это мешало устроить пожар из своей жизни.       В конце концов, он поступил в Юэй. И школа не смогла принести новых красок в его мир, вызывая лишь слабые отголоски чего-то. И даже в USJ, когда на них впервые напали злодеи, угрожая убить Символ Мира, Шото не почувствовал ничего, кроме лёгкой тревоги и обычной злости. Казалось, что любимый лёд покрывал всё изнутри, не желая покидать его, впиваясь всё глубже. В какой-то момент, Шото подумал, что ничего не изменится, но…       Спортивный фестиваль.       Безумные глаза, горящие решимостью. Абсурдная речь. Летящие во все стороны осколки.       — Это твоя сила, Тодороки!       Крик, встряхнувший его. И в тот миг зелёный цвет в ореоле осветил жизнь Шото, прогоняя оттенки серого и возвращая миру чёткость, даря возможность вновь полюбить красный. Шото загорелся метафорически и буквально. Тогда он отчётливо понял первую истину.       Мидория Изуку — его спасение.       Тогда он ещё не понял, что Изуку больше, чем это.       Ведь тогда он просто вспомнил, почему он продолжал стараться, вопреки ненависти к отцу. Он вспомнил дни с мамой и редкие полные моменты, когда их семья могла называться семьёй. Он вспомнил так много ярких красок. Он вспомнил, насколько мир может быть чётким и громким. Он вспомнил, что может жить. Что ему позволено жить.       Он вспомнил, почему захотел стать героем. Почему захотел отдать свою жизнь за других людей.       И в тот же день он не понял, что влюбился. От и до. В виридиановые буйные вихри волос и очаровательные веснушки. В громкий уверенный голос, желающий помочь. В такие яркие пронзительные глаза и несгибаемую волю. В сильные руки и пальцы, искривлённые ради Шото.       В яркую улыбку, которая заставила лёд в груди оттаять, а огонь в нём оживать вновь и вновь, заставляя языки пламени радостно танцевать, в кои-то веки, на свободе.       Шото не понимал этого в первое время, потом отрицал, но в итоге просто смирился, смотря чуть в стороне, как Мидория покоряет сердца всё большего количества людей.       После якудза и появления Эри, он видит новую сторону Мидории. Изуку всегда смотрел на Эри и видел её, всегда смотрел так, как если бы она сказала одно слово, то он бы преподнёс бы к её ногам поверженный мир. Когда Тодороки думает об этом, то в голове крутятся рассказы о той битве. Как мальчик перед ним ломал себя больше, чем когда-либо.       И в ту секунду Шото с ужасом и отчаянием понимает вторую истину.       Мидория Изуку — его погибель.       Тодороки не осознавал, когда и почему, но он так сильно привязался к Изуку, что вряд ли это хоть в каком-то роде здоровое поведение. Но он понял, что другой парень — это его спасательный круг, который помог ему вынырнуть из-под той толщи воды. Круг, за который Шото цепляется, как самый отчаянный утопающий.       Без него Шото вновь утонет, потеряет связь с миром.       (Он ещё не знал, что это может утянуть его к самому дну.)       Он не знал, но с каждым нападением злодеев осознавал это всё точнее. Столько невзгод выпало на долю Мидории. А Шото никогда не отступал, помогая. Изуку благодарно ему улыбался, а сердце Шото сходило с ума вновь и вновь. Но Шото прекрасно знал, что эти чувства не то, что нужно Изуку, поэтому он просто грелся в тëплом свете этой благодарной улыбки.       Итак, когда они прошли через школьные годы сквозь кровь и крики, то могли сказать, что пережили ад, не потеряв надежды. Улыбка Изуку оказалась для многих маяком в кромешной тьме, завлекающая и утешающая своим светом. Шото никогда не был исключением.       Мидория Изуку пробирался по рейтингу с невероятной скоростью. Вот он попал в первую сотню, скоро и в десятку, а вот он уже на вершине. И вся его небольшая армия, точнее класс А, прямо вслед за ним, иногда чередуясь с другими.       Мидория Изуку горел так ярко, ослепляя. И Шото с годами начал бояться, что этот свет мог скрывать что-то ещё. Потому что Тодороки помнит мальчика, в которого когда-то влюбился, а ещё он знает мужчину, в которого он вырос. Красивый и сильный, но что-то внутри шептало, что он был в опасности. Что-то шептало ему, что гореть так ярко может быть опасно.       Мидория Изуку казался прирождённым лидером. Ярким и чутким. Сильным и несгибаемым. Сияющим.       Но Мидория Изуку не просто сияет. Он горит. Сгорает по краям и изнутри.       И когда зелень вспыхивает и сгорает без остатков в собственном ярком свете. Когда улыбка застывает и исчезает навечно. Когда сердце Изуку, такое большое и необъятное, перестаëт биться. Тогда Шото впервые оказывается в кромешной темноте. Он не видит ни серого, ни алого, ни зелёного. Чернота перед глазами, пустота в груди и что-то похожее на звон в ушах.       Он не знает, что леденящий душу крик принадлежит ему. Что темнота перед ним расступится, если он просто откроет глаза. Что холод не только из-за метафорического льда в венах, но и вполне из-за настоящего льда, который покрывает его. Он не знает, что другая его половина загорается алым пламенем, чьи языки иногда тревожно синеют.       Это всё неважно. Это всё не нужно.       Ведь он отлично знает одну вещь. И это всё про Мидорию Изуку.       Он был его спасением и его погибелью.       Дальнейшее просто не имело смысла.