Рикерт Рен

— Эй, Щенок! Да, вот такое у него прозвище. Имени нет, даже при том, что свое имя он все еще помнит. Просто стоит задуматься об этом слишком надолго, и Мастер обязательно сделает что-то недоброе, простой удар или разряд молнии можно считать за милость. — Щенок! Ко мне-е! Мастер немного тянет слова, а это значит, что он уже набрался и перестает быть адекватным. — Ко мне, паршивая псина! Ученик стоит перед своим наставником, но тот словно не замечает, смотрит сквозь куда-то в дальний край зала и продолжает орать. Главное, чтобы не решился подойти никто чужой, потому что его неминуемо и как-нибудь особенно мерзко прикончат. Некоторых подошедших Щенку искренне жаль, но себя обычно жальче, поэтому когда ему говорят (орут) «Фас!», он нападает, почти не задумываясь. Все равно никто из этих ребят не потянет столкновения с Мастером и Щенка не защитит и не спасет. — Ко мне! Щенок слышит смешки в зале, и знает, что смеются над ним. Это немного задевает, хотя есть и другие эмоции, чье-то растерянное сочувствие и страх. — Ко мне, гаденыш! — Мастер, я и так… Телекинетический удар бросает Щенка сперва о невидимый щит позади, а потом на пол. Окружающим не видно, почему он упал, большинство считает, что, наверное, пнули. В груди болит, рот наполняется кровью. Впрочем, это не первый раз, бывало и сильнее. А может он просто привык. — Кто разрешал открывать пасть?! — рявкает Мастер, перевешиваясь через стол. Его плохо держат ноги, приходится опираться кулаками о столешницу. Щенок видит это очень четко — обе руки поставлены костяшками на плоскость, лысая голова опущена, как у готового сожрать добычу животного, глаза сощурены, на губах прилипла пьяная ухмылка. Щенок медленно садится. Он старается дышать осторожно, чувствуя, как расползаются и сходятся осколки ребер на каждом вздохе. Тьма внутри из области сердца медленно растекается, расправляет щупальца, насыщаясь живой кровью. — Уродец, — фыркает Мастер. Его лицо на момент оказывается закрыто бокалом с вином. Сквозь красное проглядывает что-то, мало напоминающее человеческое лицо. — Как-кой же ты уродливый пес, скажу я тебе… Ну? Че разлегся?! Вставай, сказал. Щенок ожидает второго удара, но Мастер все еще стоит, опираясь на руки. Юноша медленно подтягивает под себя ноги, переворачивается, на миг встав на четвереньки. Мастер смеется, чуть покачиваясь над столом, словно огромная жуткая марионетка, и Щенку безумно хочется отшатнуться, отползти прочь, сжаться в комочек, но Тьма в нем, отожравшаяся, довольная Тьма, Тьма, в которую Мастер САМ, своими руками засунул ученика, знает еще кое-что. Тьма знает некую тайну и очень довольна этим знанием. — Ну?.. Мастер еще немного подается вперед и толкает стол. Бокал начинает крениться, величественно и медленно, а потом падать вперед. Если он упадет и разобьется, Мастер вытрет разлитое вино лицом нерадивого ученика, вгоняя ему под кожу осколки: он представляет эту картину ярко, красочно, с наслаждением. Рука Щенка выстреливает вперед, словно язык охотничьей ящерицы. Пальцы сжимаются на тонкой ножке, жидкость рубиновыми каплями повисает в воздухе. Тонкий кусочек стекла откалывается и самого края бокала и рассыпается в хрустальную пыль. Мастер встречается взглядом со щенком и в его глазах — искреннее детское счастье, потому что теперь он имеет право наказать Щенка, медленно, долго, заставлять корчиться от вспышек непереносимой внезапной боли во всем теле… В глазах Щенка стоит ужас, а рука с куском стекла по инерции продолжает движение к столу. И только потом рвется вверх и в сторону. Острый край, как лезвие ножа, перечеркивает белое человеческое горло с синеватыми линиями вен, и за ним раскрывается рана, которая тут же заполняется алым. Мастер начинает распрямляться, силится сделать жест, но он очень зря опирался на стол, и теперь сам получает телекинетический удар снизу вверх. Хрустят кости, лишенная цельных связок и хрящей шея заламывается назад, расширяя дыру, как уродливый второй рот. Хрустят позвонки. Тот, кого звали Мастером, падает, а Щенок в одно движение вскидывается на ноги, все еще держа в руке расколотый бокал вместо светового меча. Несколько секунд Мастер еще смотрит на ученика, а Щенок смотрит на него, пока в черных дырах зрачков не гаснут золотистые огоньки. Тьма внутри знает — никто не решился не то что подойти, а поднять сейчас взгляды от столов и тарелок. Щенок обходит стол, наступив на мертвую руку — под каблуком похрустывают длинные белые пальцы. Не то чтобы это было сделано из мести: просто теперь тот, кто натаскивал и истязал не больше, чем кусок мусора под ногами. Быстро, деловито, сосредоточенно выполняется обыск и сбор ценных трофеев. Пояс с оборудованием и мечом Щенок забирает полностью, плюс кое-что еще по мелочи из карманов. Больше брать нечего, поэтому бывший ученик просто выходит из кантины, не потрудившись прибрать за собой и бросив на стойку у входа несколько кредитов за беспокойство. Тьма в груди возится — она хочет продолжения, хочет отметить свободу Щенка еще чем-то, более весомым и ощутимым. Слишком уж быстро случилось то, что случилось. Какой-то не-человек толкает юношу, проходя мимо. От боли перехватывает дыхание, и рука Щенка опускается на рукоять меча, но пальцы разжимаются ровно через одну секунду — тот не хотел ничего дурного, он едва переставляет ноги от усталости сам. Тьма недовольна, но Щенок ее мнения не спрашивал, и исполнять хотелки какой-то дрянной, пусть и всезнающей, субстанции не собирается. Остановившись на мосту через канал, он все-таки снимает с магнитной пластины световой клинок Мастера, разбирает его на детали и отправляет в воду вместе с кристаллом. Он не хочет брать себе этот меч, словно может испачкать об него руки или заразиться бешенством. До космопорта и корабля остаются три с половиной улицы. Ключ-карта больше не у Мастера. Мастера больше нет, есть более-менее обученный им ученик, сегодня сдавший последний экзамен. Щенок улыбается, хотя на его губах высыхает кровавая пена. Когда перед ботинками замирает, прижавшись к земле, ободранный и тощий котенок, выскочивший из проулка, ему искренне хочется дать пинка, потому что о глупую зверушку юноша едва не споткнулся. Споткнуться и упасть сейчас было бы смертельным аттракционом. Котенок трясется, вжимаясь в щель между булыжниками мостовой и ждет, пнут его или наступят сверху. Щенок наклоняется и поднимает котенка за шиворот. Когда-то тот был, вероятно, черным и желтоглазым, но сейчас неопределенно-грязной масти, местами лысый, местами в кровавых корках, и глаз только один. Котенок висит, поджав худые кривые лапки и еле слышно дышит. Щенок прекрасно знает, что сам выглядит ничуть не лучше. — Что, не свезло? — спрашивает он у уродца и котенок жалобно пищит. — Ошибаешься. Весьма свезло, я бы сказал так, просто ты об этом еще не знаешь. Говорить больно. Смеяться еще больнее. — Ты пойдешь со мной. И будешь… Он перебирает слова — Мрак, Тьма, Тень, но какой, с позволения сказать, из этого собачьего завтрака Мрак и сколько от него тени? Котенок пищит громче и льнет худым тельцем к ладони, чтобы хоть немного согреться, раз уж не убили сразу. Словно не верит, что его схватил страшный темный джедай. — Ты будешь Совесть. Совесть издает еле слышный хриплый звук. Вероятно он должен изображать мурчание. — А, спрашиваешь, как зовут меня? Щенок подносит уродца почти к самому лицу, глядя в единственный желтый глаз. — Я — Рикерт. Рикерт Рен.