my latin love

Вильгельм никогда не забывал о происхождении Симона, но в отличие от других, более предвзятых людей, считающих, что быть эмигрантом — это нечто постыдное, он восхищался тем, насколько дом Эрикссонов отличается от всего другого, что происходило в Швеции — другая культура, другой язык, другие люди. Он поражался тому, насколько слово «дом» для них — в их восприятии мира — ощущается… по-другому. Ближе. Роднее. Теплее. Уютней. А «семья»! А «друзья»! А «любовь»!.. По-другому. И язык другой. Привычно — для любого шведа — слышать шведский на равне с английским, а может, и что-нибудь смешанное, но семья Симона — у них было аж три языка! И как свободно они себя чувствовали меж этими тремя константами, было невероятным, восхитительным, вдохновляющим… Вильгельм благодаря этому хотел выучить испанский — и выучить хорошо. В школе раньше у него были, конечно, уроки испанского в расписании, но он не так сильно на них старался, как после появлении в его жизни Симона — после появления смысла. И началось. Сколько бы Симон не объяснял, что латинское произношение (как и некоторые правила) отличается от того, что обычно учат во всех школах, Вилле не отставал от него с просьбами помочь, если что-то где-то сам не понимал или не мог разобрать. Не подумайте, помочь своему парню Симону вовсе не было сложно, просто он не понимал этой тяги к испанскому языку, хоть и сам любил его больше жизни. И когда Вильгельм довольно называл Симона «mi amor» — тот это до конца не понимал. Объяснение было скомканным, неловким, но вполне очевидным: — Мне кажется, это очень мило. И звучит… по-особенному. Он пожал плечами. Если бы нужно было сказать, как много для него значит Симон, то не хватило бы и недели беспрерывной речи; но ему казалось, что всё то необъятное и, наверное, бесконечное, что есть у него в сердце к этому человеку, может уместиться в таком красивом сочетании как «mi amor». Он ещё думал над «mi vida», но показалось, будто бы самой жизни не сравниться с таким чувством, как любовь. Иногда Вильгельм находил в себе романтика — это правда. — Это ты милый, а не слова, — улыбнулся Симон. Вильгельм, прикусив нижнюю губу, задумчиво поднял глаза к верху и начал медленно, отделяя слово от слова, переводить: — Eres muy lindo. Это было из тех самых слов, что он знал точно. Ему нравилось, что в испанском чаще всего не делят милое и красивое: эта фраза переводится «ты очень милый» с таким же успехом, как и «ты очень красивый». Милые люди красивы. Улыбчивые — очаровательны. Всё, что заставляет чувствовать волнующее смущение, так прекрасно… Симон усмехнулся, чуть опустив голову, чтобы скрыть то, как сильно плыл даже от такой мелочи. Он не выдержал и поцеловал Вилле, нежно пальцами придерживая его подбородок. Просто поцелуй — и каждый раз закрадывается мысль: а «mi amor», почему бы и нет? Всё-таки он его любил. Однажды Симон заметил Вильгельма перед уроками, одиноко сидящего в классе. Часто бывало, что один оставался у другого и они под безразличный взгляд всех остальных людей приходили в школу вместе, но это был не тот случай — и всё равно они оба пришли почти в одно и то же время. Пришли заранее. Не договариваясь. Без причины. Симон улыбнулся, встав в дверях и наслаждаясь картиной, полной безмятежности, что открылась его взору. Учителя не было. Был только Вильгельм, романтично сидящий за партой, освещаемый утренним светом, что сочился сквозь окна. Симон любил искусство. Симон считал Вильгельма искусством. Наверное, поэтому он его и любил. — Доброе утро, — и снова улыбка, на этот раз смущённая. Прерывать тишину не хотелось — она была так красива… Парочка обычных фраз о настроении, учёбе и утре. На вопрос «Что делаешь?» последовал вполне очевидный по тетрадям и учебнику ответ: — Estoy emprendiendo español, — и игривая улыбка. Симон всё ещё стоял у парты, с усмешкой на лице придерживая лямку рюкзака на плече. — Y cómo va? Долго играть в гляделки не пришлось: сразу стало ясно, что Вилле ещё не был настолько экспертом, чтобы понимать носителя языка, будь то даже такая короткая фраза, брошенная невзначай. — Посиди со мной. И снова улыбка — со стороны Симона —больше снисходительно очарованная: а разве это не было безусловно? Что Вилле и Симон — вместе. В любое время. — Что там? — быстро отреагировал Симон, как только Вильгельм, что-то прочитав в учебнике, хихикнул, прикрыв рот запястьем. Нахально повернувшись лицом к Симону, Вилле, машинально поправив свои волосы, как ни в чём не бывало сказал: — Yo te quiero. Довольная улыбка расплылась на лице, как только он увидел желаемый результат: смятение смешанное со смущением — пусть и секундное, но обо было бесподобно. Симон, его чувства, эмоции, та искренность, что жила в нём, — это всё было бесподобно. Да, именно бесподобно. — Ты знал, что глагол querer равнозначен и «любить», и «хотеть»? — чтобы отвлечь и себя, и Вильгельма, спросил Симон. — Так что чаще всего используют слово, с которым точно не будет никакого скрытого смысла или подтекста — amar. Просто… te amo. А на самом деле же глаголы «querer» и «amar» просто имели разную эмоциональную окраску. «Querer» — это нечто простое и обычное, как любить семью, друга, подругу, собаку или кошку; а «amar» глагол намного сильнее, появляется больше личного, больше значимого и вечного. «Amar» — это любить всепоглощающе. «Amar» — это про них. — Да, я знаю. Это было нечто изнутри — желание поднять руку, едва ощутимо провести по шее, по подбородку… У Вильгельма мурашки пробежались по коже. Он прикрыл глаза. Блаженство. Симону захотелось его поцеловать — очень сильно. Поцелуй как форма беспомощности перед тем, как нетерпеливо чувства бьются наружу. — Кто-то может войти, — неохотно шевеля губами, прошептал Вильгельм, вновь осознавая, что сколько бы времени они с Симоном ни были вместе, он никогда не устанет тонуть в глубине его глаз. Такие честные и проницательные — он не мог оторвать взгляд. Тогда лишь прикосновение — одно, невинное, короткое, осторожное. Вилле положил ладонь на руку Симона, чувствуя, что через одно это движение был способен сказать и выразить всё, что было нужно. Всё, что чувствовал. Всё. — Te amo también. — Mi amor, — было как-то неосознанно добавлено Симоном. И разве что-то другое было важно? Вилле вернулся к своей тетради, Симон — к наблюдению за своим парнем. Иногда, пытаясь сдержать улыбку, они переглядывались, но то не продлилось долго: вскоре класс начал заполняться другими школьниками, чья тихая, но такая привычная суета скрыла все следы романтики, признаний и многозначных слов. И всё у них с испанским было хорошо.