Однажды Милош танцевал

      Бар был полон дыма и пьяного буйства.       Милош просто не понимал это свойство людей собираться в одном маленьком помещении и придаваться низменным, дикарским обрядам. Выпивать так, чтобы мир сначала завертелся дурацким волчком, а потом схлопнулся у дырки унитаза. Двигать свои конечности в припадочном ритме музыки, тереться друг о друга, имитируя всё о чем желают, закрыв глаза. Входят люди всегда с одним лицом, но под вспышками красного и фиолетового превращаются в других. Скромная тихоня-брюнетка стучит каблуками по столешнице бара, обливаясь коктейлем от шеи до резинки колготок. Классический клерк, стянув пиджак и серьёзность на подкладке, размахивает своим галстуком, как флагом, будто призывая к бою. Не важно, насколько скучное или серьёзное будет дело твоей жизни, душа всегда требует ночь безумства и отрыва.       Милош входил в бар и выходил из него всегда одним и тем же человеком. Одни и те же усталые серые глаза, зализанные тёмные волосы и тело умирающего монаха. То ли в жизни его всё устраивало, то ли душа была бескрылая. Он приходил в восемь вечера и уходил, только стрелка часов скользнет за полночь. Одна пинта светлого лагера и три рокса виски. Один и тот же ритуал в пятницу и субботу.       Это не имело смысла. Но он это делал.       Возможно, он чего-то ждал. Неосознанно, интуитивно. Может, как бармен выстрелит ему хлопушкой в лицо, поздравляя с пятьдесят пятым месяцем посещения самого тривиального бара Европы. Или какая-нибудь пьяная фея вспорхнет ему на колени, зазывая с собой в Нетландию.       Но пока самое интересное, что с ним происходило в баре, — бармен начал с ним здороваться. Кажется, его звали Роман или Игорь. Милош не пытался запомнить, зная, что ни разу его не окликнет по имени. Ровно как и Роман-Игорь-Давид не подаст стакан с «Хорошего тебе сегодня вечера, Милош».       Может ли человек существовать с минимальным обращением к себе? Родная мать только в свидетельство рождения вписала, благополучно забыв о нём. Учителя, одноклассники, одногруппники, коллеги — он понятия не имел, как звучит его имя из их ртов.       Если бы порой не ощущал, как медленно и тоскливо бьётся сердце, подумал бы, что давно мёртв.       Милош глотнул янтарную горечь. Сегодня был тематический день. Как будто людям мало повода для пьянства, нужно ещё сделать это в особой атмосфере.       «Горячая ночь Ла-Плата» — гласили афиши с фигуристыми латинками.       Девушки сегодня носили дурацкие бумажные цветы в волосах, стук тончайших шпилек могла слышать вся Варшава. Мужчины в чёрных шёлковых рубашках мнили себя аргентинскими мачо, но выглядели скорее как русские деревенщины. Милош приличия ради вытащил из шкафа старый костюм, который купил с первой зарплаты. Серый в полоску, настолько новый, что от него до сих пор пахло лоском мужского ателье. Он в серьёз думал, что когда-нибудь его пригласят на мероприятие, где такое будет к месту.       Милош скосил взгляд: зона бара отделялась аркой от основного зала. Там игривый бандонеон сплетался с искристой гитарой живых исполнителей. Люди танцевали не так дико, даже на удивление привлекательно. Захотелось сползти со стула и вплестись в ряды перетекающих пар.       Но Милош не умел танцевать. Совершенно, даже самые примитивные «раз-два-три». Он считал себя слишком грузным и закостенелым для танцев. Да и для творчества в целом, предпочитая отсиживать свой песок жизни в душном маленьком кабинете бухгалтерии. Цифры, может, не так радовали его душу, но определенные математические красоты приносили спокойствие и какое-то совершенное чувство полезности.       Девушка на сцене запела. Красиво, будто в её голосе собралось напряжение проводов ночной Аргентины и зной раскалённого бетона домов. Страсть в её голосе была настолько звучной, что Милош начал немного постукивать пальцем в ритм. В какой-то момент ему привиделось, как он пробкой от шампанского врывается в цветение пар и…       Ещё глоток. Впервые в жизни он попросил четвёртый рокс виски. «Джим Бим», без льда. Латинская музыка растрясла своими аккордами ему сердце. Нужно принять «лекарство» и вновь вернуться в привычный вакуум.       Милош заторможенно следил, как рокс будто выпорхнул у него из руки. Чужие смугловатые пальцы изящно вытянули стакан за кайму из его ладони. Милош поднял взгляд, не зная стоит ли ему нагрубить или просто строго уточнить, что выпивка была предназначена ему.       Невероятно красивые глаза выбили у него всё осознание себя.       Незнакомец улыбался так, будто знал его тысячу лет и одну взаимную секунду — тепло, свободно привалившись боком к стойке.       Милош сглотнул, бегло осматриваясь: за его спиной точно никто не сидел. И из-за арки не выглядывали пьяные дружки-подружки, следя, какой очередной фокус провернет этот красавец с абсолютным никем.       Нет, никого.       Как мог этот божок с греческих эпосов снизойти до самого скучного поляка в мире?       Лёгкие кудри неряшливо убраны за уши — это было единственным исключением совершенства. Будто всех людей рожали естественным путем, этого же произвели на свет самые тёплые ветра весны. Не бывало таких красивых и гармоничных людей. Но он стоял перед Милошем. Идеальный и приковывающий взгляд.       Пауза вытянулась в минутный изгиб.       Милош отвёл взгляд, в мыслях ворочая слова, что бы сказать. Хоть что-то.       Оркестр грянул выстрелом. Смуглые пальцы схватили его запястье шёлковым узлом. Милош не успел даже вздохнуть, как его выдернули со стульчика, выбросив в самую гущу танцующих.       Шёлковые узлы затянулись на его пальцах и деревянной спине. Незнакомец прижал непослушное тело к себе, заставляя выгнуться в такт акорду. «Какого чёрта?!» — мысленно завопил Милош, а губами выкашляв лишь жалкий жабий кашель.       Певица рокотала, надрывался бандонеон. Незнакомец сливался со звуками живой нотной струной. Его рука крепко вела Милоша по залу, его мощное тело импульсом задавало ритм телу Милоша. Чужая нога в зеркально начищенном ботинке лихо, но деликатно подстёгивала ноги нерасторопного партнёра. Милош с ужасом перебегал взглядом: ноги, руки, ноги, руки, глаза…       Неизвестный засмеялся, прижимая Милоша ближе к себе, рука скользнула с талии ниже. Тот задохнулся от вспыхнувших чувств смущения, страха и злости.       Инструменты надрывались в соло. Близился финал. Милош вспотел, как после марафона, пытаясь сквозь тяжёлое дыхание сказать хоть что-то. Его вакуум души заполнили миллион оттенков чувств, пенившихся и пузырившихся. Впервые в жизни унылый бухгалтер ощущал себя вовлечённым в жизнь во всей красе.       Когда нужное слово нашлось, мир Милоша с чёткой горизонтали взлетел до вертикали зеркального потолка. Собственное тело выгнулась от неестественного наклона, одна нога невольно взметнулась вверх, второй бедняга тщетно пытался уцепиться за чужое бедро. Незнакомец держал его так легко, но цепко, будто паук вцепившийся лапой в муху.       Рывок.       Голубые глаза напоминали два чистейших озера. Близко, Милош видел очертания своего мокрого лица. Звуки мира утихли, словно кто-то накрыл его голову тяжёлым одеялом. Незнакомец не отводил взгляда, улыбаясь слишком тепло.       Милош сам не понял в какой момент решил, что поцеловать эту очаровательную улыбку отличное решение. Спешно, глупо. Кажется он даже в губы не попал.       Но осознание своего поступка ударило остриём в сплетение нервов на затылке. «Бежать, бежать!» — завопило уязвлённое место.       Милош побежал, едва не сбив с ног какую-то тонконогую красотку. Прочь из бара, прочь от осознания.       Домой, в тишину. И мир схлопнулся у отверстия туалета.       Четвёртый рокс явно был лишним.

***

      Прошло два дня с той ночи. Милош будто был не там, а смотрел что-то подобное по телевизору. Как французский артхаус с открытой концовкой, да. Это было не с ним. Настоящий, осязаемый Милош сидел за своим столом в душном и унылом кабинете. Унылый бухгалтер занимающийся своими унылыми делами. Вот его настоящая жизнь.       Милош слабо нажимал клавиши клавиатуры со скоростью младшекурсника, еле-еле переводя курсором по столбцам, вместо использования горячих клавиш. Впервые в жизни он ощущал отвращение к своей работе и желание вернуться домой. Обычно работа была двигателем его жизни, буквально единственной силой, заставлявшей его существовать. Но теперь ему хотелось вернутся в ту ночь. В те руки.       Милош тяжело вздохнул, подняв взгляд к календарю. Скоро День Успения Пресвятой Девы Марии, может, ему стоит принять участие в шествии паломников? Может, Чёрная Мадонна излечит его душу?       Он вздрогнул от резкого звонка. Милош озадаченно взглянул на аппарат, который звонил только в определённые периоды работы, не чаще одного раза на дню. Это был второй звонок за день.       Милош едва успел сказать «слушаю», как ему резко влетело в ухо:       — Замдиректора Маскевич идёт к вам!       Он не успел ничего ответить, как трубку повесили. Милош озадаченно слушал короткие гудки. Ни директора, ни замдиректора он в глаза ни разу не видел. Работа бухгалтера проходила лишь письменными контактами с ними, всё, что знал Милош, — Маскевич ставит подпись размашисто и вычурно.       Милош неуверенно поправил рядок карандашей на столе, в его кабинете был идеальный порядок. Даже можно сказать «вакуумный» — ни фото с друзьями или семьёй или даже зелёного фикуса в весёлом горшке на подоконнике. Только ноутбук, архивные стеллажи и старый калькулятор. И сам Милош.       В дверь постучали, но не дав и даже шанса подать голос, её распахнули настежь.       Милош замер в полуподнятом состоянии над стулом.       Кудри. Глаза. Улыбка, будто были знакомы тысячу лет и одну близкую ночь.       — Buenas tardes, — улыбка незнакомца-Маскевича стала шире до очаровательных морщинок в уголках глаз. — Дурной тон уходить, бросив вызов и не дав права ответа, Милош!       Вот как звучит его имя. Мягко, его осторожно проталкивают между зубами языком. Милош покраснел, глупо вдохнул, отводя взгляд. Снова слова ускальзывали, как шустрые рыбки в течении реки. Чувства взрывной пеной шампанского перекрывали кислород.       Маскевичу и не нужны были слова. Идеальный, в лучшем итальянском костюме, со сверкающими дороговизной на запястье часами, он размашисто шагнул к мнущемуся бухгалтеру. Легко, но настойчиво схватив зазевавшегося Милоша за галстук, подтянул к себе и, не дав опомниться, впечатал глубокий и страстный поцелуй.       Милош замер, ощущая, как чужие губы, подобно тому танцу, ярко, настойчиво ласкали его собственные. Дыхание Маскевича отдавало американо и корицей, от него самого шёл тонкий аромат парфюма. Такой яркий, наполненный дерзостью и страстью — зачем ему сдался пустой и скучный Милош?       Милош не знал, но очень хотел, чтобы это не кончалось никогда.       — Это был мой виски, — выдохнул Милош в губы Маскевича, когда тот едва отстранился, давая шанс отдышаться.       Тот взглянул на него с непониманием. Затем фыркнул и разразился хохотом, вовлекая того в новый поцелуй.       Кажется, Милош теперь всегда будет брать четыре рокса виски.