magic city

…Месяц. Месяц после того, как она унизительно рыдала в ЗАГСе. Два месяца после того, как она, ещё более жалко, стояла на коленях — на холодном кафеле кухни, босая, с ледяными пятками, цепляясь за руку Артёма, как утопающий за кромку льда. С губ чужим, надрывным и слабым от рыданий голосом срывались беспочвенные «прости», будто вырванные не из сердца, а из лёгких — на автомате. Кулик стоял, не отводя взгляда от раковины, как будто именно в ней можно было найти смысл того, что он сделал. Он уже всё понял. И всё решил. В его глазах не осталось любви — только вежливая, стерильная благодарность, с привкусом формалина. Так смотрят на классного руководителя на выпускном, но никак не на жену. Он любил Юлю. Юлю, которая давно терлась рядом, забавляла своими историями об очаровательных дочерях, разделяла любовь Артема к собакам, была такой… Простой, настоящей — как друг детства, с которым не нужно притворяться, который принимает все твои заскоки и загулы как неотъемлемую часть тебя, друг, с которым хочется пройти по жизни. — Значит, решение принято? Не передумали? — бесцветно бросила строгая женщина с яркой сединой. — Да, — в один голос раздалось от почти бывших супругов. Лиза была для него музой, которую всё же стоило оставить в гостиничном номере Москвы, такую злую на него за то, что соврал. За то, что использовал для приятного времяпрепровождения. Зачем Артем пошел на такую жертву, искал ее номер среди знакомых и добивался прощения, делал предложение руки и сердца? К чему обещал «быть вместе и в горе, и в радости», если, глядя на Лизу под алтарем, в белом платье и в расшитой на заказ фате, думал только о том, как сильно уже хочется в тур? Ему нужно было, чтобы Шатохина была его опиумом. И она была, пока ему хотелось потеряться. А потом стала коаксилом. И она больше не возбуждала. Она вызывала головную боль. Усталость. Желание не возвращаться вечером домой, а торчать на студии с друзьями. Пыталась изменить, сделать его жизнь лучше, когда его всё устраивало. — Поздравляю. И как тебе это чувство свободы? — язвительно прошептала блондинка, чуть ли не скомкивая свидетельство о разводе в руке. — Лиз, это должна быть свобода только для тебя. От меня и чувств ко мне, — Артём даже не повернул голову к ней, отвечая. Толкнул тяжелую дверь вперед и придержал ее для бывшей жены. — Так будет лучше. Последние месяцы для Шатохиной стали кошмаром наяву. Постоянный риск быть пристрелянной в одном из закоулков Токио не шел ни в какое сравнение с тем, что происходило внутри нее. Слова Кулика про то, что он полюбил другую, что им нужно развестись и любимое «дело не в тебе» — каждое слово раскалённой иглой встревало в сердце, под ребра, куда-то в легкие. Она спала редко, ела почти никогда. Вино стало жидкой ватой, в которой пряталась на ночь. Отражение в зеркале становилось всё более призрачным. Синяки — под глазами, на бёдрах, на коленях, — были следами не столкновений с мебелью, а внутреннего распада. Финальной точкой в достижении дна собственной глубины стала картина, которая, как надеялась Лиза, никогда не отпустит Артема. Гробовая тишина. Ее силуэт перед окном. Щелчок — сняла с предохранителя пистолет. Рука из последних сил метнулась к виску. — Я тебя ненавижу, — честно призналась Шатохина. Она ускорилась, оставив напыщенную праздную обстановку и Артема за спиной. Она не соврала — ненависть вытеснила любовь. Ветер с Невы поднимал пряди её волос, как будто хотел их сорвать — забрать последнюю память об их прошлом, таком далеком и как будто совсем ненастоящем, и оставить лишь ее собственную тень. Отголосок прошлой личности, случайно раздробленной в пыль человеком, который так и не смог понять ее чувств… — А почему у нас все халаты в твоём лице? — Глеб выходит из ванной, рассматривая бежевое пятно на белоснежном полотне. Отрываясь от зеркала, Шатохина недовольно изгибает губы в кривую полоску. — Чтобы ты спросил. И вообще, это мой, — девушка возвращается к макияжу. — Тебя выточки на груди не смутили? — Я другого не нашел, — Глеб жмет плечами, взъерошивая мокрые волосы. Когда за спиной слышится невнятное шипение, добавляет: — Могу вообще без халата ходить. — Это ты типа испугать меня решил? — прыскает со смеху, вытягивая щеку в сторону и намечая скулу. — Ты в чем идешь? — Да сейчас шкаф открою, что выпадет, то и надену, — с этими словами парень сдвигает стеклянную дверь и выходит на балкон. Лиза прикладывает все силы к тому, чтобы не закатить глаза и ограничивается шумным вздохом. Уму непостижимо — они идут в Эрмитаж, а Глеб собирается… Вообще не собирается. Бегает туда-сюда и оказал честь сделать что-то с волосами, скорее всего, лишь потому что больше не придумал, чем себя занять. Шатохина же третий час потеет над своим внешним видом — маски, скрабы, бигуди в волосах, лосьоны и крема. А Голубин только курит и смотрит на нее с ленивой полуулыбкой, мягко, почти сонно. Любуется или издевается и ждет, пока что-то выскользнет из рук, чтобы с ухмылкой спросить «закончила?» и наслаждаться ее злым лицом. И когда они уже оказываются в музее, при полном параде или хотя бы при его половине, Глеб ведет себя с подчеркнутой покорностью, как будто ему всё равно, куда идти, если идти с Шатохиной. От Глеба веет чем-то тёплым и свежим — не парфюмом, нет, просто ощущением, что он сегодня «в ресурсе», чувством безопасности и немой уверенности. Его ладонь легко скользит в её, когда они входят в зал с античными скульптурами. Жест беззвучный, без повода, без пафоса — просто физическое напоминание его присутствия. И странным образом это оказывается именно тем, в чем бессознательно нуждается блондинка. Последние дни чувство необъяснимой тревоги то окатывает, как ледяная вода, то заставляет обессилено пригвоздиться к земле. И Лиза даже догадывается, в чем дело — Петербург. Город Артёма, ведь первой ассоциацией с ним становится именно Нева, развод мостов и прогулки под покровами белых ночей. Поэтому, когда ощущение давления в груди становится резким и она как будто на секунду перестает дышать, девушка почти не удивляется, только крепко сжимает руку Голубина. Его обеспокоенное лицо с вкрадчивым шепотом тут же оказывается перед глазами: — Ты чего? Что-то болит? — Да просто… Кофе натощак пить не стоило, — выдавливает из себя усмешку и напряженно прислушивается к себе — давление отступает и сменяется легким чувством усталости. — Можем уйти, — парень сжимает ее кисть в поддерживающем жесте, чтобы убедить в готовности принять любое решение. На такое предложение Шатохина ожидаемо возмущается. — Ещё чего? Уже нормально всё, минутная слабость. Мы ещё до Рембрандта не дошли. На лице с плотным макияжем рисуется гордая ухмылка, хотя на языке остается тревожное послевкусие. К смене обстановки добавился и тот факт, что Лиза успела отвыкнуть от людей. От всех, кроме, конечно, Голубина. И от пристального внимания этих людей, от потребности с ними говорить. Шатохина иронично-возмущенно предъявляет ему претензию, что он втянул ее в свою отшельническую секту. И, в общем, это недалеко от правды, как успевает заметить девушка спустя всего пару дней. Глеб сразу предупреждал о том, что потащит Лизу с собой на одну из вечерних посиделок со своими друзьями. Прямым текстом он не сказал, что хочет познакомить их со своей новой девушкой, но явно подразумевал это. Питер к ночи становится мягким. Даже сырость здесь обволакивающая, как будто воздух пропитан не влагой, а пеплом тёплого молчания. Они идут пешком до квартиры знакомых Глеба. Лиза кутается в куртку, ветер взъерошивает её волосы, но она не жалуется. Просто прижимается плечом к нему, и он отвечает так же — не словами, а телом. Между ними — привычная, уверенная тишина. Квартира — старая, в кирпичном доме с облупленными стенами в подъезде, с огромными окнами в пол. Здесь пахнет кофе, алкоголем и винтажной мебелью, которую не покупали — явно передавали по рукам, как тут водится. Людей немного. Все свои. Или, по крайней мере, свои для Глеба. Некоторые лица оказываются знакомыми Шатохиной ещё с давних времен и она молча молится, лишь бы никто не вспомнил розововолосую подружку Депо и Фараона из тура Янг Раши. Голубин не позволяет Лизе и на секунду почувствовать себя не в своей тарелке или лишней — если только видит, как она осталась одна с бокалом, пока он разговорился с очередным звукарём, тут же прижимает к себе. Его рука будто приклеивается к талии Шатохиной, а во второй он держит первый и единственный за вечер бокал вина — совсем не пить не получилось бы, но больше ему было ни к чему. Пару часов спустя они, наконец, оказываются на балконе вдвоем. На плечах блондинки цветастый свитер Глеба, а сам он в одном лишь лонгсливе задумчиво крутит зажигалку, рассматривая ночной Питер: — Всё нормально? — спрашивает он, почти не глядя, но участливо. — Да, — отвечает она. — Просто… много дыма. Много лиц. Немного гудит в голове. На балконе тихо. Петербург за стеклом разлит жёлтым. Где-то шуршат машины, но они здесь, как на другой частоте. Глеб закуривает. Лиза прислоняется к перилам, наблюдая, как клубится дым. Сама не притрагивается к сигаретам, предпочитая сейчас побыть пассивным курильщиком. — Мы можем уйти в любой момент. Как только скажешь. Голос Глеба шелестит как ветер. Шатохина же впервые понимает, что, возможно, постоянные предложения Голубина уйти с любого места или мероприятия обоснованы не одной лишь заботой о ее комфорте. Может, его натурально напрягает, если не пугает, внимание мужчин к Шатохиной — она тут же вспоминает все моменты, в которых кто-то задержал на ней взгляд дольше, чем полагалось, и как зеленые глаза блондина тут же возвращали наблюдателю холодное предупреждение — не прямая угроза, но уверенный и прозрачный намек. — Не стоит. Мне нравится тут, — девушка неоднозначно ухмыляется, возвращая внимание парня к своему лицу — он напрягается в момент. — Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. — Много узнала? — пальцы чуть сжимают перила. — Узнала, что ты достаточно мне доверяешь, чтобы я видела тебя настоящим, — она наклоняется ближе, мягко целует в нос. На каком-то энергетическом уровне чувствует, как Глеб расслабляется. В порыве заправляет золотистый локон за ухо Лизы и касается губ в тягучем, неспешном поцелуе — таком, каким есть этот вечер, — спокойный, неторопливый, искренний и бесконечно теплый. Позже, когда они возвращаются в комнату, Лиза немного отдаляется — не физически, а в ощущениях. Она наблюдает, теперь ещё внимательнее. Его жесты, его смех, как он делится зажигалкой, как кому-то что-то объясняет, как склоняется ближе, чтобы услышать. Она понимает, почему в него влюбляются — не только девушки, а люди вокруг. Это происходит на уровне тела. Он будто умеет быть ровно настолько близким, насколько ты хочешь. Может увлечь своей харизмой, опьянить улыбкой. В конце концов, Шатохина теперь очень ясно видит, что именно на тонком плане ее притянуло. Кажется, будто поездка в Питер — это в целом больше про ее познание Глеба. В Москве он такой, каким нужно быть в огромном городе — чуть пафосный, надменный и холодный. Сейчас же блондинка видит, что Голубин умеет быть улыбчивым и расслабленным не только с ней. Не может не радовать, что у парня есть близкий круг доверенных лиц, где он «свой» — Лизе не так повезло.

***

В студии полумрак. Свет от софитов делает воздух плотным, как будто его можно потрогать. Лиза сидит в глубине, на диване, где-то в серой зоне за кулисами. Рядом — ассистент с планшетом, за пультом — звукореж, и где-то в углу кто-то листает сообщения в телефоне. Но для неё всё это — неважно. В фокусе только он. Глеб сидит напротив ведущей, одна нога перекинута через другую, пальцы сцеплены в замок. Он двигается лениво, но собранно — как всегда перед камерой. Всё тело выдает в нём человека, которому не нужен текст, чтобы держать внимание. Только дыхание, интонации и умение смотреть. Он не играет — он чувствует. Что нужно сказать, где промолчать, как пошутить и всё остальное. — Ты будто стал другим. В музыке, в настроении, — говорит интервьюер, аккуратно, будто ощупывает почву. — Может, просто стал собой, — отвечает он. Хрипотца в голосе вызывает потребность прокашляться. — Повзрослел. Лиза вслушивается. Не в слова — в ритм. Он говорит почти не задумываясь и поэтому каждое его предложение звучит, как откровение. До этого дня Шатохина была уверена, что просидит все несколько часов, залипая в телефоне. Слабо верилось, что Голубин сможет озвучить хоть что-то, что ее удивит или относится к ней. Но теперь — ловит себя на том, что хочет слышать. Всё. Даже то, что её касается лишь косвенно. Он не смотрит в её сторону, но она чувствует, как он знает — она здесь. Глеб никогда не признался бы, как важно присутствие Лизы в этот момент. Эта моральная поддержка в виде немого наблюдателя не вызывала у него даже сантиментов до сегодняшнего дня. Почему-то знание, что пара внимательных карих глаз по крайней мере раз в несколько минут обращает свое внимание на него, согревает изнутри. — Иногда проще уйти, чем объяснить, почему остался, — говорит он, отвечая на вопрос о перерыве. — Это про усталость? — уточняет ведущая. — Это про перегруз. И про страх не вернуться, если останешься. Лиза прикусывает губу. В нём всегда было это — тоска, смешанная с отчаянием. Меланхолия, отстраненность, загадочность. Всё то, что так откликалось в постсоветских душах музыкой Голубина, и никогда не было одним лишь образом для публики. Это просто он. — А что тебя вернуло? — девушка мягко склоняет голову, кусая щеку. Он делает паузу. — Не что, а кто. — И кто же? — Человек, оказавшийся в нужное время в нужном месте. — Он? — Она, — с нажимом произносит он, всё ещё не глядя в сторону Лизы. Но голос — чуть тише, почти интимный. И с явным напряжением, как у человека, который не позволит лезть в его душу. — Муза. Шатохина чувствует, как дрожит край её рубашки от потока прохладного воздуха кондиционера. Или от слов. Тело откликается раньше головы. Сердце сжимается, но не от боли. От странного, щемящего узнавания. Это стало признанием, смелым заявлением общественности — он любит её, и плевать хотел, если кого-то это не устраивает. Интервьюер улыбается, довольная своей находкой, и меняет тему. А Лиза остаётся внутри этого ответа. Как будто ей дали что-то настоящее. Без обёртки. Да, Глеб никогда и не скрывал её, ежедневно говорит о своей любви, но сейчас во рту остается такой нежный и сладкий привкус триумфа, что девушка неосознанно вздрагивает. Когда интервью заканчивается, он первым встаёт. Проходит мимо, не касаясь — только чуть задевает её пальцы. Как бы случайно. Но она знает: это не случайность. Он рядом. Он в курсе. Он тоже чувствует, просто не хочет делить их мгновение с чужими людьми. — Устал? — спрашивает она, когда они выходят в холодный коридор, где стены пахнут бумагой и свежим кофе. — Немного, — отвечает он. — Не было бы тебя, расплакался и убежал бы ещё на втором вопросе. Она улыбается. Устало, но честно. Ответ Голубина интервьюеру все ещё звучит в ушах, растекается медом по сердцу. Кутаясь в пропахшую табаком и терпким парфюмом кожанку Глеба, она делает шаг ближе и понижает голос до заговорческого шепота: — Муза, значит? — Ох, дорогая, — парень облизывает пересохшие губы и прячет руку под курткой, на бедрах Лизы, — это самая скромная вещь, которую я мог сказать. — А какая самая нескромная? — чуть щурится, чувствуя дыхание Голубина над ухом. Хриплый смешок. — Самую нескромную не скажу даже тебе.

***

Так, спокойно. Вдох-выдох. Квартира наполнена приглушенными звуками — Глеб что-то напевает себе под нос, проходя из комнаты в комнату босиком, с включённым телефоном на громкой связи. Время тянется, но как-то вязко, будто каждую минуту нужно вытягивать из воздуха усилием. Лиза стоит у открытого шкафа и держит в руках бюстгальтер. Один из тех, что всегда подходил. Всегда. Теперь — жмёт. Она морщит лоб. Поправляет бретельки. Пробует застегнуть, отпускает. Снова — застёгивает. Он впивается в спину, чашки передавливают тяжело вздымающуюся грудь. Может, отёк? Но ощущения какие-то странные, хоть и не болит — просто чувствуется. — Что за… — шепчет она и разворачивается к зеркалу. Ткань врезается в кожу. Линия талии тоже чуть сместилась. Она натягивает кружевной топ, но и он сидит как-то не так. Всё — не так. Вроде не поправилась. Но и не как раньше. Лиза ощущает, как в венах закипает кровь. Упаси боже Голубин позовет её в ресторан после концерта. Глеб вбегает в комнату, быстро — забрать что-то с комода. Он даже не останавливается. — Глеб, — бросает она, всё ещё держа край топа. — М? — он отвечает, не глядя, в одной руке — телефон, в другой — кепка. — Ты… — она запинается. Подбирает слово помягче, но всё же брови сводятся на переносице воинственным домиком. — Ты какого черта молчишь, что я поправилась?! Он делает шаг ближе, склоняет голову, будто хочет вглядеться — но не делает этого по-настоящему. Скользит глазами вверх-вниз, не видя никакой разницы. Снисходительно улыбается и приобнимает за плечи: — Дорогая, ты выглядишь чудесно. Как всегда, правда, — он встречается с недовольным взглядом в зеркале — не получилось убедить. — Я понимаю твои нервы, но это у меня через сорок минут саундчек, не у тебя. Не волнуйся, пожалуйста. Ты красивая. Всё. Он выходит, и воздух будто снова разряжается. Лиза медленно застегивает пуговицы красной рубашки поверх. Она смотрит на себя в зеркало — не с ненавистью, скорее с отчуждённостью. Определенно, этот город ее ненавидит и высасывает жизненные силы вместе с уверенностью в себе. Артём, отсоси, правда. Заправляет всё в короткую кожаную юбку, на ходу накидывает на плечи пальто и выхватывает сумку из шкафа. Нет времени на самокопание, она нужна Глебу. Потому что она его опора, как и он её. Вернутся в Москву и Лиза обязательно успокоится. Саундчек проходит. Концерт тоже — Шатохина жадно поглощает всё происходящее на сцене, стоя в тени, как любит. Время проносится как всегда быстро, не позволяет насладиться моментом. Глеб только что зашел обратно. Зал взорвался, потом стих, и теперь звук аплодисментов гудит лишь где-то внутри Лизы, отзывается под рёбрами. Её сердце бьётся неравномерно, но не от волнения — от чего-то другого. Глубже. Мягче. Громче. Она стоит в углу гримёрки, скрестив руки на груди. Уже поздно, свет местами тусклый, фоном играет какой-то из треков. Мелькают его друзья — пара знакомых ребят, звукарь, кто-то из промоутеров. Все поздравляют, кто-то что-то кричит через плечо. Глеб машет им, улыбается, но уже наполовину здесь, наполовину внутри себя. У него на лице — та самая улыбка, после которой у Шатохиной перехватывает дыхание. Слегка уставшая, но тёплая. Улыбка того, кто хочет быть не с ними, а с ней. Это тот самый Голубин, с которым они делили косяк на двоих словно сто лет назад. Ее Глеб. Она не выдает себя сразу. Ждёт, пока выветрятся чужие запахи, пока за ними захлопнется дверь. Ей хочется, чтобы всё остальное исчезло. Чтобы остались только они. Без наблюдателей. Без слов. Парень скидывает футболку, падает на кожаный диван. Пот проступает в ямке между лопатками, по позвоночнику тянется тонкая, чуть влажная линия. После полной отдачи мышцы на теле будто становятся выразительнее, суше. — Я бы сказал, что не вижу тебя, но твои духи тебя выдают, — расплываясь в улыбке шепчет Глеб. Шатохина усмехается, легко отталкиваясь от стены. — А я и не скрываюсь, — тихо подходит ближе, становясь у него за спиной. Парень запрокидывает голову, смотрит снизу, тяжело дыша. — Это было очень хорошо. — Ты ожидала другого? — самодовольно хмыкает, но тут же смягчается, когда рука Лизы зарывается в его влажные волосы. — Прости, закроешь дверь? Нет сил. Ничего не отвечая, Шатохина отходит. У двери на секунду задерживается, размышляя, правильно ли поняла намек. Ловит на себе прожигающий взгляд Глеба, когда слегка оборачивается. Ауч. Щелкает замок. Голубин смотрит на девушку так сосредоточенно, будто завис, но на деле скорее наоборот. Он думает, вспоминает её слова утром. Замечает, как плотно черная кожа обнимает бедра блондинки. Как когда она подходит ближе, юбка подскакивает. Лиза ставит ногу рядом с ним и парень голодными, помутневшими глазами наблюдает, как кружево на чулках впивается в её ляжки. Шумно сглатывает. — Сядь, — хрипло просит парень. Руки быстро расстегивают пуговицы рубашки, та летит на пол. — Без «пожалуйста»? — со смешком ставит руки по обе стороны от Голубина. Цепочка падает в ложбинку между грудьми. Чувствует, как к паху приливает кровь. Пульсирует внизу, отдает в голову. Пальцы Глеба впиваются в мягкую кожу ягодиц и он рывком садит Лизу на себя. Она дразнит, слегка ёрзая. Парень бесцеремонно задирает её юбку. — Что ты делаешь? — хрипло, полушёпотом. Лиза смотрит на него из-под ресниц. — Осматриваю владения, — отвечает Глеб. Тон сухой, но внутри всё горит. Он проводит ладонями по её бёдрам — медленно, с нажимом, как будто в первый раз трогает что-то по-настоящему важное. За чулки цепляются пальцы, его взгляд — за линию кружева, за изгибы, за тёплую, живую кожу. То, как всё двигается под его руками — невыносимо возбуждает. Он замечает: тело стало плотнее. Мягче. Живот едва выпирает, грудь тяжелеет в его ладонях. Вспоминает ее утренние возмущения. «Ты какого чёрта молчишь, что я поправилась?» Но вместо ответа — пульс в паху срывается в бешеный ритм. Какая нахуй разница? Она — такая. И она — на нём. — Блять… — почти стонет он. — Сука, ты… Руки поднимаются к талии, крепко держат. Он впивается в неё взглядом, жадный до безумия. Губы касаются её живота, чуть ниже груди. Поцелуй медленный, с нажимом. Её кожа пахнет чем-то восточным, пряным, слегка потом и чем-то ещё — ею. Он расстёгивает лиф — дёргает крючки, и грудь освобождается с лёгким вздохом ткани. Голубин замирает. Смотрит. Идеальная. Не глянцевая. Настоящая. Он проводит пальцем по краю ареолы, медленно. Дышит ей в грудь. Потом — обхватывает ртом, втягивает сосок, сосёт, как будто это что-то неизведанное. Она выгибается, тяжело дышит, пальцы цепляются за его волосы. Чувствительность настолько сильная, что Лиза будто расщепляется на атомы в момент. — Ты не представляешь, как ты меня сводишь с ума, — глухо, чуть грубо — и бесконечно честно. Он приподнимает бёдра, стягивает с неё бельё, чулки остаются — любимый контраст. Глеб проводит рукой по внутренней стороне её бедра, в центре уже всё влажно, горячо. Он смотрит на неё снизу — напряжение в спортивках становится невыносимым. Она не отводит взгляда. Только тише дышит. Он касается. Медленно. Раз. Два. Она вздрагивает. Глеб чувствует, как Лиза раскрывается под ним — уже не игра, не провокация. Она сдаётся ему и делает это с таким неприкрытым удовольствием, что у него кровь вскипает. Он вжимается в неё. Целует жадно. Без пауз. Небрежно кусает нижнюю губу. — Скажи мне, если остановиться… — шепчет. — Не смей, — отвечает она, и голос её дрожит от желания. Он входит медленно. До упора. Без рывка — просто целиком. Впервые Шатохина позволяет ему это сразу. Почти благословение. Она сжимает его плечи, дыхание сбивается. Внутри всё — тёплое, плотное, ждущее. Он теряется в ней. Глеб двигается медленно, вглядываясь в лицо — оно с каждой секундой всё дальше от привычной версии Лизы. На этом поле она настоящая, и он чувствует, как внутри рвётся что-то похожее на страх: а вдруг он не сможет остановиться? Ради неё должен. Без вариантов. Он ускоряется. Бёдра бьются, звук кожи о кожу гулкий, влажный. Она кричит — не громко, но остро. Не сдерживается. Тело ведёт само. По ее щекам стекают слёзы — Глеб закрывает глаза. Это слишком, он не сдержится. Хватит. Приподнимает бёдра девушки, выходит — встречается с её требующим вздохом. Прости, милая, не сегодня. Когда он кончает, это происходит резко, тепло разливается по внутренней стороне бедра. Он замирает, прижимаясь к пылающей коже, как будто хочет остаться так навсегда. Шатохина дрожит. Прижимается к нему, лбом к его щеке. Он гладит её спину — по-настоящему нежно. Мир за гримеркой исчезает — как локация в игре, которая не существует вне главных героев. Мысли — только друг о друге. Глеб не подумает о ком-то другом, на втором конце города. Кто-то, кто, как раз, кроме, как о нем, ни о чем другом сейчас не думает. Саша. Да, Саша думает. Саша курит, крутит самокрутку в пальцах. Думает. Запрокидывает голову, закрыв глаза, и рисует перед глазами желанный образ. Светлая щетина, зеленые глаза, русые волосы. Улыбка и врезающиеся в пухлые губы клыки. Глеб появляется перед ней, как живой, на самой шумной тусовке, после лишних стопок водки, перед сном, когда горло саднит от выкуренной травы. Чего ей не хватало, пока он был рядом? Ответ в вопросе — был рядом, всегда с ней, такой добрый, нежный и заботливый. А хотелось его другого — слегка безумного, недоступного. Сломанная психика Вайсбейн шепчет, что сладок только тот плод, что под семью замками, и можно его надкусывать только раз, ведь после он уже не такой уж и недосягаемый. Драйв, страсть, сумасшествие, импульсивность — единственное, что имеет значение, придаёт этой серой чёрствой жизни вкус. Когда-то давно такой подход мешал, а со временем стало плевать. Каждый день заканчивается непредсказуемо, утро встречает в чужой квартире, или в своей, но с чужим телом под боком. Шаг — как бросок костей, и Саше давно плевать, выпадет ли дубль шесть или пусто. Саша забывается, лежа на диване в старой серой футболке, кажется, даже не своей. У неё трещит позвоночник от статичной позы, голова чуть гудит — не похмелье, просто привычный фон, а, может, и всё вместе. Достаточно ли она скурила, чтобы его увидеть? — Ангел… — шепчет она, ни к кому. Точнее, к нему. К Глебу. К тому, кто уже не будит в пять вечера горьким кислым кофе — у Вайсбейн другого не водится, — к тому, кто выставил ее за дверь, как настоящий взрослый и ответственный мужчина.  В бокалах уже пусто, но рука всё ещё держит стакан. На экране телевизора — что-то бессмысленное, шумовое. Клипы любимой группы или тест на шизофрению — как тут разобрать? И в этом шуме она говорит тише, почти не открывая рта: — Ты мне даже снишься не весь. Кусками. Дразнишь, дурак. Сначала руки, потом твой взгляд. Или голос. Голос приходит последним. Его голос… Саша закидывает ногу на ногу, сжимая бедра сильнее. Потирает пальцами внутреннюю сторону колена, будто невзначай. Внизу живота затягивается однотонное, хорошо знакомое чувство. Нарастает. Она не раздевается. Ей не нужно. Всё уже происходит внутри. — Ты знаешь, — продолжает она, глаза наполовину прикрыты, дыхание ровное, но медленное, — ты просто выбрал быть нормальным. Без меня. Но она уверена, что у него не выйдет. Знает. Он такой же, как она — сломанный, пусть больной, и по венам течет далеко не кровь. Они оба сотканы из противоречий, юношеского максимализма, бунта. Это не изменится. Не может. Пальцы мягко скользят выше. Надавливают сквозь одежду. Косяк потух — она и не заметила, пока выгибалась худощавым телом навстречу руке. Своей или его?.. Второй сдавливает грудь под потасканной временем тканью. Да, это определенно его руки. Всё это — в тишине. Без стонов. Без имени. Лишь тогда, когда становится по-настоящему хорошо, она выдыхает — и будто бы впервые за долгое время этот выдох осмыслен, наделен чем-то большим, чем тупой потребностью. Нос вдыхает фантомный запах чужой кожи, она рыщет по кровати в поисках телефона. Да, Глеб давно и бесцеремонно отправил ее в список всех неугодных. Но это ведь не мешает написать? Пусть не прочитает. Не увидит сообщение. Просто чтобы сама Саша не забыла. vaysaps: прости что не была на концерте в питере увидимся в мск :)

***

Номер свежий, прохладный. Город за окном почти затих, утонул в размытом жёлтом свете фонарей и редких шорохах шин по мокрому асфальту. Питер дышит во сне — глубоко, тяжело, в унисон с её дыханием. Лиза спит крепко, уткнувшись носом в его шею, и изредка вздрагивает всем телом — как будто бежит во сне, спасается от чего-то. Глеб держит её за талию, поглаживает по спине, как можно гладить только того, кого боишься потерять. Медленно, почти ритуально. Он не спит. Третий день подряд — как будто не может уснуть при ней. Странно. И неправильно. И слишком похоже на что-то из прошлого. Алеся?.. Бред, нет. Лиза пахнет кремом, духами, сексом и усталостью. Кожа тёплая, пульс под ней — медленный, убаюкивающий. Но в самой сердцевине этого спокойствия — зуд. Чувство, что что-то не так. Глеб, ты сходишь с ума. Это паранойя, её надо чем-то забить… Нет, заткнись. Он сжимает её чуть крепче, ладонь скользит ниже. Касается живота — будто бы случайно, во сне. Подушечки пальцев ощущают что-то едва уловимое: не выпуклость, не плотность — глубинную тишину. Какое-то утрированное, неживое умиротворение, но вместе с тем и жизнь, её отрезвляющее дыхание. Глеб, спи, твою мать. Лиза стала другой. Он замечает это уже какое-то время — но именно сейчас, в этой темноте, осознание накрывает. Не вспыльчивой. Не острой. Глубокой. Тяжелой. Как океан перед бурей. Как пауза перед фразой, которую нельзя взять назад. И вдруг мысль — на грани сна и яви: А если она… Нет, исключено. Он не договаривает даже мысленно. Не разрешает. Не успев подняться, нежный трепет тут же утихает. Просто лежит. Слушает, как она дышит. Как её грудь прижимается к его телу. Как между ними — почти незаметная, но плотная перегородка из неопределенности, тревоги, страха «завтра». С другой же стороны — полная покорность перед неизбежным, благоговение перед судьбой. Нет, это уже невозможно. Нужно спать. Он не знает, что будет. Но знает: эта ночь — последняя спокойная. Или одна из последних. Всё к лучшему, Голубин. Спи.