magic city

Город горит праздничными огнями. За пару дней до Нового Года даже вечером светло, как днём. Снег летит воздушными хлопьями, не тает, а остаётся красивой шапкой на подоконниках и крышах. В квартире слышно этот тихий звук, который и не ветер, и не дождь, и это единственное, что пока разбавляет пустоту просторных комнат. Не считая неустанного тиканья часов, конечно. Неделю назад Лиза впервые ощутила, что такое эмоциональное выгорание, в самом его чистом виде. До сих пор она живёт в странном состоянии, которое и не депрессия, не злость к миру, не равнодушие. Как будто в то пасмурное утро, когда она рыдала с ножницами в руке, все её эмоции перегрелись и истлели. Теперь по квартире она плывёт словно бестелесная тень, у которой нет ни выражения, ни чувств толком. Глеб на студии. Приходится вырываться туда, поскольку за время его «реабилитации» дела накопились снежным комом. Домой возвращается уставший, но неизменно с букетом в руках, чем-то вкусным и пакетиком с подарком. Ничего серьезного, приятная мелочь, от которой Шатохина раньше точно умилилась бы и рассыпалась в поцелуях. Но, увы, сейчас — это лишь очередной повод для неё сжаться от ноющей пустоты внутри, от вины за то, что она не рада. Конечно, она его любит. Едва ли что-то изменит это, просто… в эти минуты её любовь не спасает. Девушка зависает над кухонной столешницей. Заправляет за уши мешающие волосы, берет следующую розу и методично, выверенным жестом подрезает стебель, всматривается в листики, поправляет, если надо, и откладывает. Это вчерашний букет, с которым она возится уже почти час, и всё ещё цветы не закончились. Оно и хорошо, поскольку это занятие для Шатохиной сродни медитации, дающее впечатление контроля хотя бы над чем-то. Иногда ловит своё отражение в дверце духовки и замирает. Осторожно приподнимает край толстовки Глеба, которую тягает, пока он вне дома, и щурится. Живот заметнее, чем неделю назад, совсем не похожий на лишние килограммы или просто не втянутый. Дышит чуть глубже, наблюдая за движением кожи, и прислушивается к себе. Надо привыкнуть? Принять? Когда? Как? Что нужно, чтобы это стало не паникой, а нормой? Ответов нет. Возвращается к розам, вздыхая особенно тяжело. Квартиру заполняет их пудровый аромат, смешивается со сладостью увядших цветов. Дома стоит около четырех или пяти букетов, но выбрасывать Лиза не решается. Глеб ведь старался, выбирал, хотел сделать хоть немного лучше. Пытался вызвать улыбку на лице своей любимой. И она, честно, хочет быть благодарной. Хочет искренне рассмеяться, зарыться носом в эту красоту, как раньше. Искренне пытается смотреть на цветы и радоваться, но ничего. Внутри всё ещё слишком темно и мутно, как если бы её любая попытка быть счастливой пропадала в чёрной дыре внутри. Раздаётся звук поворота ключа в замке. В квартиру входит Голубин — дышит тяжело, щеки красные от мороза, волосы растрепались, тёмная одежда присыпана снегом. А в руках огромный букет белых лилий, настолько белых, что они почти светятся в полутьме. Улыбается глупо, по-детски, как когда пытаешься угодить изо всех сил. Пальцы подрагивают от холода и усталости, когда подходит ближе: — Смотри, что я нашёл, — говорит тихо, с теплотой и гордостью, от которых сердце щемит. — Белые, как ты любишь. Пиздец красивые, да? Лиза молчит, переводит взгляд с него на букет и обратно. Внутри трещит по швам тонкая грань, которая удерживала её от срыва. Почему именно сейчас? Почему именно они? Почему она не может выдавить из себя улыбки, хотя бы подобие благодарности? Смотрит в лицо Глеба и слёзы уже подкатывают к горлу вместе с тошнотой, от того, сколько бестолковой нежности и любви в его глазах. Белые лилии. Шатохину с детства воротит от них, от тяжёлого, приторного запаха, от ассоциаций с кладбищем. Она никогда не говорила Глебу, конечно, он не мог угадать или прочитать в её мыслях о предпочтениях, но… — Лиз? — делает шаг ближе, неуверенно смотрит на букет. — Красивые?.. ведь?.. Она дышит чаще. Смотрит на жирные, надушенные лепестки. Едкий запах заполняет собой пространство квартиры, ядом оседая на лёгких. Руки до побеления сжимают край столешницы, потому что перед глазами начинает плыть — то ли от давления внутри черепа, от тяжело сдерживаемых эмоций, то ли от цветов. Господи, да почему я не могу быть нормальной? Почему не могу порадоваться, обнять, поцеловать? Зачем он так старается, если я, блять… — Глеб, пожалуйста… убери их… На лице парня отражается полное непонимание. Рука непроизвольно опускается ниже, он смотрит на белоснежные бутоны обреченно, глядя, как последняя надежда оборачивается очередной трещиной. — Тебе не нравится?.. Девушка прикладывает ладонь к губам, шепчет горько, потому что ей жаль, что слова вырываются сами: — Я ненавижу… лилии… прости. Глеб моргает, стоит неподвижно. Отворачивается на мгновение в сторону окна, ища там нужные слова. Взлохмачивает волосы ещё больше, наконец подаёт голос: — Я не знал. Правда, блять… — вздыхает, рассматривает лежащие рядом с раковиной ровной полосой розы. — Ты же белые любишь, и я просто… извини. Шатохина трясет головой, пытаясь отмахнуться от извинений и смахнуть влагу с глаз, но не выходит. Слёзы проступают, резко отворачивается и упирается локтями в стол, хватаясь за голову. Голубин взволнованно подходит ближе. — Ты чего? Эй, маленькая, — еле касается плеча девушки, но она молчит. — Скажи хоть что-то, пожалуйста. — Я пытаюсь… всё время пытаюсь, но… — голос дрожит, она громко всхлипывает и тут же зажимает рот ладонью. — Прости, просто мне так… и этот запах, я не могу… Глеб быстро кивает, несколько раз подряд, соглашаясь и с тем что она сказала, и с тем, что скажет ещё. Отшатывается на негнущихся ногах, как оловянный солдатик, и прячет лилии за спину. — Да, конечно. Всё в порядке. Извини… — оборачивается на дверь и рвется туда. — Сейчас вынесу их. Сейчас… Он выскальзывает в прихожую и скрывается из квартиры всего на пару минут, а грудь Шатохиной спирает и кости ломит от ненависти к себе. Ей кажется, что она его выгнала и убила своими словами, что она просто бездушная мразь, которая не стоит Глеба и того, как он старается ради нее. Она ведь всю неделю от него «прячется» — не нарочно, просто тело почему-то напрягается до предела, когда Голубин пытается обнять её или поцеловать, как если бы он был врагом. Она же не испытывает к нему никакой злости или ярости, даже если бы захотела, то не смогла бы. И того, кто растёт у неё под сердцем, она тоже не может ненавидеть, пусть и думала, что не вынесет ни дня более в одном теле с кем-то ещё. Всё внутри спуталось как-то, перетянуло, и теперь никак не становится на место. Лизу трясёт от бессилия перед самой собой, будто мало ей было ничтожности перед волей обстоятельств и судьбой, так она даже сама с собой не в состоянии справиться. И это полный разрыв грудной клетки. Парень возвращается в квартиру ещё тише, чем выходил. Подходит к Шатохиной ближе, но снова держится, не касается. Только лёгкий наклон головы выдает в нем немой вопрос, ожидание разрешения приблизиться. Лиза сама делает оставшиеся шаги. Сжимает его холодную и мокрую куртку, одна рука впечатывается в плечо, другая греет прохладную шею. Зарывается в пахнущий зимой и снегом воротник, закрывает глаза и расслабляет плечи, вопреки появившемуся в них напряжению. Сначала он напрягается, удивленный и забывший за эти дни, что Лиза может хотеть обнять его, а не вынуждено терпеть его руки на её коже. Несмело проводит пальцами по её спине, путается в кончиках волос. Чувствует, что Шатохину бьёт мелкая, тихая дрожь. Не рыдает, не истерит, и для Глеба это хуже — ему физически плохо видеть, что слёзы текут из потемневших от континентальной тоски глаз сами, отдельно от Лизы. На её лице отражаются такие угрызения, о глубине которых остаётся только догадываться. — Прости меня… пожалуйста, Глеб… — губы еле шевелятся, слова срываются настолько глухо, будто ей слишком стыдно просить прощения. — Честно, я пытаюсь… постоянно стараюсь, хоть как-то… улыбнуться хотя бы, но оно как-то… Жмёт плечами, не находя себе оправданий. Сжимает пальцы чуть сильнее, потому что бессознательно боится, что Глеб всё же скажет, что она его достала. Что он возвращается уставший, хочет сделать ей хоть что-то приятное, а она всё равно встречает его кислой миной и своими тупыми соплями. Что она не женщина, а кусок половой тряпки. Голубин прижимает её чуть ближе, качает головой. Ладонь неровным движением гладит её затылок, он шумно сглатывает: — Лиз, не надо так. Тише, — голос садится сразу же, как он открывает рот. — Всё хорошо , слышишь? Я не хочу на тебя давить, не хочу чтобы тебе постоянно было хуёво. Не можешь — не улыбайся, нет сил — не радуйся. Я же, ну… просто, чтобы тебе лучше было, а не чтобы ты носилась по кухне от счастья… — Я же вижу, Глеб, — зажмуривается, вдыхает ртом и парень улавливает, что воздух заходит в лёгкие с усилием. — Тебе плохо от этого. Я тебе, блять, каждый божий день больно делаю. Знаю, что тебе хуёво, когда ты возвращаешься и ждёшь, что будет чуть лучше, а тут… вот. Она небрежно указывает на себя. Слыша слова Шатохиной, Голубин вдруг осознаёт, насколько презирает себя. За то, что ему неловко, когда она не реагирует так как он ожидал. За то, что ему страшно, если она начинает плакать. За то, что глубоко внутри жалеет себя. Лиза ведь не просила ничего из этого — ни беременности, ни его запоздалой заботы, ни тем более любви, которая впивается обоим в горло когтями. Сама говорила, что просто хотела быть рядом с ним, но не просила быть связанной с Голубиным намертво. — Ты не делаешь мне больно, не говори так, — его подбородок ложится на макушку Лизы, он обнимает её всю сразу — только бы она не увидела застывшей в его глазах соли. Он знает, что это не правда, что врёт наполовину, но не имеет права сказать иначе. — Я сам себе хуёво сделал, что сотворил с тобой это. Девушка вздрагивает, вжимаясь в него ещё сильнее. Случайно издаёт звук, похожий то ли на визг, то ли на всхлип, и руки ослаблено спускаются на поясницу Глеба, сжимают там. Она закрывает глаза и шепчет сама себе: Вспомни, блять! Вспомни уже! Это Глеб, твой Глеб. Это твой дом, твоя гавань, твоё всё… В его голове совсем другое. Конечно, его радует то, что она сейчас сама обнимает его, что прижимается и не бежит — значит, не всё потеряно, шанс есть. Легче только от этого не становится. Дело всё ещё в нем и только в нем. Придурку понятно будет, что если женщина, которую он любит до сумасшествия, каждую ночь плачет в подушку так тихо, чтобы он не услышал — проблема не в ней. Если человеку, за которого он бы без раздумий умер, так больно и плохо существовать рядом с Глебом, — виноват тоже он. Парень мысленно обращается к небесам, не особо веря, что кто-то захочет слушать такого, как он. Просит только, чтобы Лиза выдержала. Чтобы не сломалась рядом с ним. И именно тогда она приподнимает голову — нос и губы опухли от слёз, ресницы слипшиеся, капилляры в глазах полопались. Кусает губу и хрипит еле слышно: — Я тебя люблю, клянусь. Очень люблю. Просто… — всхлипывает, неловко шмыгает носом, — просто я сложная.

***

Тридцать первого декабря у них дома даже воцаряется что-то вроде праздничной атмосферы. Пахнет мандаринами, корицей, небольшая ель светится гирляндами и разносит аромат хвойного леса по квартире. Лиза режет апельсины в тарелку с фруктовой нарезкой, также неторопливо и вдумчиво, как делает сейчас всё. Между делом цепляет дольку мандарина и закидывает в рот. Глеб, в клетчатой пижаме и с собранными в расхлябанный хвостик волосами, возится с одной из коробок с ёлочными игрушками — достал где-то красивые, винтажные, и теперь боится дыхнуть не так, чтобы не разбить. Что-то в его поведении кажется Шатохиной странным, но она пытается не обращать внимания на эти все странности. Пришлось смириться, что беременность внесла коррективы не только во внешний вид, а и в чувствительность к миру. Фоном идёт «Ирония судьбы» и на пару минут девушка зависает с ножом в руке и цитрусовым соком на пальцах, глядя в экран. Аккуратно разворачивая очередной блестящий хрупкий шар, парень оборачивается к Лизе, чтобы что-то сказать, но молчит. Смотрит на редкую теперь заинтересованность и внимание в её глазах, как голова забавно повёрнута, будто она пытается вникнуть в сюжет глубже, чем позволяет экран телевизора. Обычно Глеб старается сдерживать себя и не пялиться слишком долго, потому что Шатохина и сама сейчас лишний раз у зеркала не останавливается — эффект от того, что она провела несколько недель в состоянии «аскезы» и почти полного отказа от еды из-за сильного стресса, пропал почти сразу, как только парень сам начал контролировать, чтобы она не голодала. Лёгкие отёки, логичные в её положении, и то, что организм стал делать больше запасов на случай очередной экстремальной ситуации, сделали своё дело. В тонкой домашней майке, которую она сейчас машинально одёргивает, ибо она чуть натягивается, живот к концу пятнадцатой недели невозможно списать на простое «переела» или «поправилась», хоть девушка и продолжает настаивать, что ничего такого там нет. Глеб же не отрывает от нее глаз что в этот момент, что в другие, когда она не замечает. Ночью он и вовсе с замиранием дыхания наблюдает, как Лиза, расслабившись и полностью выдохнув недоверие к этом миру, ластится к его плечу, а тонкая кисть аккуратно покоится ниже пупка. Голубину и подумать страшно о том, что всего через пару недель под его ладонью начнётся первое движение, слишком уж это нереально звучит. Наконец, Лиза замечает его. Парень не сдерживает улыбки — искренней, тихой. Шатохина вроде как хмурится, собирается отшутиться или возмутиться, но в итоге с поражением вздыхает, а розовинка появляется даже на кончиках ушей. За эти дни на её щеки вернулся румянец, так что Голубин расплывается в ещё большей улыбке. Возвращается к ёлке, вешает шарик так высоко, как выходит дотянуться из позы лотоса на полу. По ковру доносится мягкий шелест босых ступеней и рядом оказывается Лиза с почищенным мандарином в руках. Неспешно опускается на пятки, делит цитрус. — Открывай рот. Глеб послушно выполняет просьбу и довольно жуёт свою дольку. Лиза рассматривает новую игрушку, касается поверхности с текстурой ручной росписи, а парень в этот момент без сопротивления берет ещё мандаринку. — И как тебе? — интересуется, с лёгким беспокойством ожидая ответа. Карие глаза щурятся, потом находят его лицо. Шатохина нежно улыбается. — Красивые. Не зря притащил. Усмехается и в теле срабатывает старая реакция — девушка протягивает руку и чуть взъерошивает выбившиеся передние пряди Глеба. Он почти удивляется, словно не верит, что заслужил. Лизу в очередной раз укалывает вина — ей так жаль, что ее нежность стала праздником. Практически одергивает, как если бы совершила преступление, но вынуждает себя задержаться. Гладит волосы, которые буквально вчера немного подрезала в ванной — хотя Глеб напрягся, когда она взяла ножницы в руки, — и не может не умилиться. В праздничной и уютной, не смотря на всё, обстановке Голубин выглядит ужасно домашним, милым, как котёнок. С пушистыми мурчащими созданиями она сравнивает его мысленно чуть ли не с первого дня знакомства, ещё тогда, до их встречи на заднем дворе «Мэджик Сити». Однако далеко не всегда она озвучивает мысли, последнее время так и вовсе нет. — Ты похож на кота, знаешь? — вырывается прежде, чем образуется какой-то контекст к этим словам. Парень перехватывает её запястье и касается губами, после чего жмётся щекой. — Правда? Я уж думал, что на какую-то псину с бешенством… — Глеб! — с шутливым возмущением хлопает его по ноге. Голубин жмёт плечо, скрывая, как же он счастлив слышать её смех. — Я тебя укушу. — Да?! — наигранно удивляется и без предупреждения обнимает её под рёбрами. — Успеешь? И пока девушка хихикает, он невесомо прикусывает тонкую кожу округлившейся талии. Лиза бьёт его по плечу, но еле-еле, не прогоняя всерьез. Пользуясь моментом, Глеб нагибается и кладет руку на живот, прижимается губами к округлости. Со смесью тревоги и надежды приподнимает глаза на Лизу, которая неожиданно не злится и не напрягается, будто сегодня, в качестве исключения, смирилась и даже полюбила. — Ты у меня — самая красивая, — шепчет в тёплую кожу и целует там же, оставаясь. Девушка закатывает глаза. — Прекращай ты уже. Это режет Глеба по живому. Он помнит, как однажды, в приступе откровения, Шатохина призналась — ей сложно считать себя красивой и верить, что Глеб говорит ей комплименты искренне, а не из жалости и долга, потому что она видела Алесю, видела Сашу и видела себя. Ей почему-то кажется, что он не может правда любить её, когда она не худая и сухая, тем более сейчас, когда любимые джинсы сошлись на ней с большим трудом, а с утра лицо, по её мнению, как у надувной игрушки. Он молчать не собирается. Если бы Лизе стало от этого легче, он бы просто убил Вайсбейн — всерьез задумался об этом, когда в одну из последних ночей с комом в горле слушал тихие всхлипы за спиной. Правда, в тюрьме он вряд ли исправит положение, поэтому действует иначе и проще — говорит честно. Не приукрашает, не выдумывает, не ищет каких-то вычурных слов и метафор, ибо не умеет так. Любит её не вопреки и не за что-то, а по факту. Она была красивой в мае, нравилась в октябре и пять лет назад, а сейчас всё это приумножилось и подкрепилось естественным восхищением — как она может быть «не такой» или недостаточно красивой, худой, подтянутой, когда она буквально носит в себе новую жизнь? Один лишь этот факт заставляет Глеба превозносить образ Шатохиной до чего-то божественного, не говоря уж об остальном. — Не прекращу. Моя жен… — Глеб закашливается, когда понимает, что чуть не проговорился. — Моя женщина должна знать, какая она. — Твоя женщина всегда может посмотреть в зеркало, — парирует Лиза, защищаясь. В голосе звенит неуверенность, от которой ей и самой нехорошо. Парень приподнимается на руках. — Нет. Ты смотришь хуй пойми как. Я бы очень хотел, — он нежно очерчивает кончиками пальцев контур её лица, задерживая дыхание, — чтобы ты хоть раз увидела себя моими глазами. Я ничего прекраснее не видел. Девушка отводит взгляд в пол, но щеки краснеют. Укладывается устало на плече Глеба, который обнимает её за плечи и целует в светлую макушку. Непроизвольно тяжело вздыхает, глядя на яркую ёлку и запоминая каждую мелочь этого драгоценного момента. За несколько минут до боя курантов они вместе сидят на диванчике перед низким столиком с зарумянившимися в духовке синнабонами и разными фруктами — праздничный ужин они успели приговорить чуть раньше. Бутылка безалкогольного шампанского нагоняет на Шатохину тоску — вспоминает, как ровно год назад в это время она пила «Моёт» вперемешку с Хэннеси, в коротком кожаном платье, в одном из самых модных клубов Москвы. Не то, чтобы ей больше нравится идея проводить праздник в компании незнакомцев, лишь бы забыться. Рядом с любимым человеком, в спокойствии, тихом домашнем уюте, ей сейчас даже хорошо. Страшно только, что такая жизнь может превратиться из чувства дома в клетку, в которой она будет заперта до конца. — Минута осталась, — сообщает Глеб, проверяя мировое время — они оба сошлись на том, что не хотят слушать ежегодное обращение, да ещё и громкие куранты. Девушка кивает. — Откроешь? — кивает на шампанское, подперев ладошкой подбородок. Глеб быстро расправляется с бутылкой, в какой-то странной спешке разливая игристое по бокалам. Шатохина взволнованно смотрит, как он со второго раза протирает стол от сладких капель, как сначала берет виноградинку, а затем кладет обратно. — Ты себя хорошо чувствуешь? — сжимает его колено, с беспокойством вглядываясь в зеленые глаза. Парень только открывает рот, как вдруг раздаются первые громкие фейерверки на улице, затем еще одни — полночь. — О. С Новым Годом! — произносит Глеб, хватается за бокал, затем тут же ставит обратно и встаёт. — Ты… ты пьёшь? — Ты меня пугаешь, — чуть тише говорит Лиза, глядя снизу широко распахнутыми глазами. Голубин несколько раз тяжело вдыхает. Оборачивается на мгновение к ярким салютам, руки ныряют в карманы спортивок. Он нервно усмехается. — Бля, нет, знаешь… — пальцы интенсивно трут свежевыбритую щеку. — Извини меня за всё, что было в прошлом году, серьезно. Я разъебал тебе жизнь… — Глеб!.. — Шатохина вскакивает, чувствуя, как громко начинает биться сердце от волнения. Она бессознательно кладет ладонь на свой живот, чтобы успокоиться. — Нет, серьезно. Ты, тогда… права была. Я виноват перед тобой по гроб, и, блять, — кусает губу, чувствуя, что глаза мокнут, — я не заслуживаю того, что ты сейчас со мной. Я просто надеюсь, что это, ну… хоть сколько-то твой выбор. Хоть немного. Девушка тяжело сглатывает, обхватывает себя руками. Глеб ещё хочет что-то сказать, но слова не идут. Смотрит в пол пару секунд, затем снова резко заговаривает: — Нахуй. Я не сделаю этого лучше. И прежде, чем Лиза успеет задать вопрос, он что-то достает из кармана и становится на колено. Бархатная коробочка не с первого раза поддаётся дрожащим рукам, однако, когда всё получается, Глеб раскрывает ее на ладони перед ошарашенной Шатохиной: — Моё сердце уже давно у тебя, так что… станешь ли ты моей женой? Голос у него на последнем слове срывается, потому что он слишком боится услышать ответ. Рука трясётся как у старика, пальцы слишком сильно впиваются в бархат. Даже в теплом полумраке бриллиант в несколько карат сверкает тихой роскошью на фоне тонкого колечка из белого золота. Шатохина перестает дышать, глядя на всю сцену с ощущением абсолютной нереальности происходящего на долгие секунды, что кажутся вечностью Глебу. Когда время отмирает, она опускается на колени перед парнем — ноги не держат. По щекам текут слёзы, но на губах появляется то, на что Глеб и не надеялся — широкая настоящая улыбка. — Ты ебанулся, — хрипит, обхватывая лицо Глеба. — Конечно, да, придурок. — Да?! — искренне удивляется, даже не замечая, как рука с кольцом ложится на ковер. — Да, Глеб. Я же тебя люблю, вроде как, — добавляет последние слова с усмешкой, когда парень прижимает её руки к себе ближе. — А я вроде как сейчас сдохну, — смеётся и Лиза целует его. Их слёзы смешиваются, они расслабляются и тела находят опору друг в друге. — От волнения? — От любви.

***

Конец апреля шумит кронами позеленевших деревьев. Парки пахнут свежестью после дождя и сиренью. Этот же запах приносят с собой Лиза с Глебом, когда возвращаются домой с вечерней прогулки — не слишком долгой, как всегда последние недели. Квартира дышит чистотой свеже выстиранных простыней, весной и томным ожиданием. Всё кажется крайне умиротворённым и тихим, пока не слышится тяжёлый вымученный женский вздох. — Поясница? Спина? — Глеб поднимает взгляд. Пальцы, которые развязывают шнурки на кроссовках девушки, продолжают сами, натренированные. — Пинается, — с жалобным стоном тянет Шатохина, чуть выгибаясь. Парень отставляет её обувь в сторону и поднимается с корточек. Лиза смотрит на него пару секунд с тихим выражением «я сама не в восторге, но что поделать» и тянется чмокнуть в щёку. — Спасибо. Твой сын мне жизни не даёт, — она идёт вглубь квартиры, слегка переваливаясь. — Дашь футболку свою? Ту, у которой дырка на вороте. — Я думал, ты об нее ноги вытираешь, — бубнит Голубин, когда заглядывает в ванную чтобы взять тонкую от времени одежду. — И у моего сына этот… короче, пробивной пацан. Когда он доходит до кухни, его встречает вполне красноречивый взгляд который даёт понять, что его комментарий может прилететь ему же по голове. На последних неделях беременности живот уже огромный, тяжелый и совсем не оправдал ожидания Лизы, которая смотрела на миниатюрных девочек с аккуратной округлостью и всеми фибрами души верила, что пронесёт и будет также. Под глазами синева, лицо слегка бледное, будто всю кровь организм отдал существу внутри. — Значит будешь вместе со своим пробивным пацаном в углу стоять, ясно? — слышится тихий металлический звук, когда она расстегивает молнию на толстовке. Скидывает её, оставаясь только в мягком бюстгальтере и трикотажных штанах. Глеб вздыхает с нежностью и обожанием, которую пронёс через всю её беременность. Шатохина упирается ладонями в спинку дивана и выдыхает, когда центр тяжести смещается. Бросив футболку рядом, парень подходит сзади и аккуратно приподнимает живот снизу. — Легче? — шепчет, прижимаясь губами к её шее. Слышится стон облегчения. — Да, Господи… — запрокидывает голову на плечо Глеба. — Я уже так хочу родить. — М-м-м, неожиданно слышать от тебя, — смеётся и целует её в мягкую кожу предплечья. Лиза чуть вздрагивает, но не от напряжения, а от того, что тело стало чересчур чувствительным к касаниям, звукам, движению воздуха. Не смотря на подколы и шутки, время от времени проскакивающие со стороны Голубина, он видит, насколько она правда устала: помимо очевидной тяжести в виде живота, он видит, как налилась и без того причинявшая дискомфорт грудь, особенно когда иногда девушка замирает и прикладывает к себе руку с тихим вздохом — но всё равно молчит, почти никогда не жалуясь. Ему в общем-то этого и не нужно, поскольку Глеб и без лишних сотрясаний воздуха знает, что у нее ноет спина, что ноги снова отекли, что ночью, когда Лиза начинает ворочаться, нужно помочь и переложить подушку под живот. Следит за ней трепетно и осторожно, стараясь не навязываться и не надоедать, но и смириться с каждой её попыткой быть сильнее, чем есть, и прислушаться к очередному «не надо, я сама», он не может. И хоть за эти месяцы он научился различать настроение и самочувствие Лизы по тому, как она идёт, смотрит, вдыхает и обрывается на полуслове, проваливаясь в себя, не всё об её переживаниях Голубину известно и ясно. Шатохина ни разу не говорила, что чувствует нарастающую тревогу с приближением родов — боли не боится, скорее наоборот, — страшно, что не почувствует ничего. Ни радости от того, что сможет держать сына на руках, ни любви к созданию, с которым живёт одним целым почти год. Ребенок, который будет похож и на неё, и на Глеба, и вдруг не случится чуда? Вдруг посмотрит, а внутри продолжит шуметь только пустота в рваной незаживающей ране? Из-за этого иногда хочется, чтобы беременность не заканчивалась, ведь так она ограждает малыша от непредвиденных последствий, от жестокого внешнего мира, от самой себя. Старается изо всех сил отгонять эти идеи. Понимает, что организм на пределе, что на неё слишком давит непринятие отражения в зеркале, хотя любую нормальную женщину это волновало бы в последнюю очередь. Голубин рядом придаёт сил и почему-то до сих пор не жалуется на неё, не говорит, что устал или ещё что-то, а наоборот, сдувает с неё пылинки, чего Лиза для себя не ждала и не осмеливалась желать. Гремит гром. Полулёжа, Лиза слушает как весенний ливень барабанит по крышам и подоконникам, а в лиловом небе сверкают молнии. Из кухни появляется Глеб, с тарелкой вымытой крупной клубники — Шатохина не успела ещё попросить, как он проследил её взгляд на ягоды в холодильнике и всё понял. Ставит их на тумбочку, на которой уже несколько дней пахнет и радует глаз букет белых и пышных, почти пушистых, хризантем, и заваливается на кровать рядом. Растянутая футболка задрана на объёмном животе, оголяя бледную кожу с сеткой фиолетовых растяжек. Как только появились первые, Лиза рыдала три дня подряд. Смирилась и перестала дёргаться при виде отметин в один из вечеров, когда мазала их маслом, стыдливо прячась в ванной, а Глеб зашёл, увидел и… взял это на себя. Теперь каждый вечер парень сам брал пахучий флакон и нежно гладил её, растирая масло и превращая пятиминутный процесс в получасовое расслабление для Лизы. К тому же говорил, что нет тигриц без полос, да и вообще, у неё телом само на себе рисует, пока мужчины могут только татуировками развлекаться — это ли ни чудо? — Спасибо большое, — девушка устало улыбается, медленно пережёвывая клубнику. Вдруг чуть морщится, хватаясь за место, где буквально секунду назад почувствовала движение. — Да что ж ему не сидится… Мечтательно вздыхая, Голубин упирается на локти и мягко проводит ладонью по натянутой коже: — Малой, мы тоже уже очень по тебе скучаем, — Шатохина прыскает со смеху, запуская руку в волосы мужа, — но это не повод разбойничать, лады? У тебя мама очень сильная, но хрупкая, знаешь… — Хрупкая как слониха? — ухмыляется, кусая ягоду. Голубин закатывает глаза, целуя её в пупок. — Хрупкая, как подснежник, — бормочет в кожу, не желая, чтобы Лиза слышала. — Так что не обижай нашу женщину, ты же настоящий мужчина. Даже в ноль лет. Она хочет улыбнуться, но вдруг, прямо под ладонью Глеба, случается сильный толчок, который невозможно было бы не заметить. Девушка от неожиданности кусает губы, а из зажмуренных глаз брызгают слёзы. Хотя парень вроде успел привыкнуть, что в такой ситуации ничем помочь не в состоянии, что ребенок не может не двигаться совсем и что обычно спазм и боль отпускает быстро, каждый раз чувствует почти физически, что его тоже ударили. В секунду оказывается на уровне с Лизой, закрывая её плечи руками и подтягивает так, чтобы максимально расслабить. Она пытается что-то протестующе прошептать, но не выходит из-за нового толчка, теперь, видимо, куда-то внутрь, потому что шевеления парень не видит, зато чувствует, насколько крепко она сжимает его предплечье. — Чш-ш, маленькая, дыши, — шепчет, слушая, как она сглатывает подступившую тошноту. — Водички? Отрицательно мычит, продолжая дышать рвано и надрывом. — Держись, милая, всё хорошо. Чуть-чуть осталось. И через спазм она кивает, потому что это единственная мысль, от которой действительно легче. Глеб смотрит на её правую руку, которая впивается в постель, и в очередной раз отмечает, как забавно выглядит обручальное кольцо на мизинце — на безымянный из-за отёка оно больше не налезает. Однако смысл не в этом, а в том, что она всё равно его носит. И, что, по видимому, фамилия «Голубина» в паспорте для неё больше набора букв. А от одной только мысли, что вот-вот появится человек, у которого будет не только его фамилия, а ещё и отчество, Глебу спирает дыхание. Помимо гордости и глубокой, абсолютной любви, по телу пробегает ещё и тревожный импульс: Главное — не проебаться.