Верь мне

Звук шагов за спиной едва слышен. Рейнира не оборачивается. Ей и не нужно — она и так знает, кто замер позади нее. Кожей чувствует. Кто еще рискнул бы пробраться ночью в спальню принцессы, не боясь ни стражи, ни чужих глаз, ни длинных языков? Кому еще настолько плевать на свою — и ее — репутацию? Только Деймону. Рейнира сильнее сжимает гребень — до побелевших костяшек пальцев. Продолжать расчесывать волосы непросто, когда так отчаянно хочется, развернувшись, вонзить острые зубцы в живую плоть, выплескивая ярость, жгущую изнутри. И тем труднее не вздрогнуть, когда чужая рука касается ее ладони. — Дай я. Вот сейчас Рейнира оборачивается — и почти утыкается носом Деймону в грудь. — Нет. Запах его тела пробуждает воспоминания. Рейнира плотнее сжимает бедра — и успевает заметить довольный блеск в мужских глазах. Ну уж нет! Три шага в сторону. Никогда еще собственные покои не казались настолько тесными, а тонкая ночная рубашка — настолько прозрачной. Но Рейнира не позволяет эмоциям отразиться на ее лице — королевскую игру в бесчувствие она освоила в совершенстве. — Тебе лучше уйти. Светлая бровь насмешливо изгибается. — Через дверь? На глазах у твоего верного пса? — Если хочешь. Три удара сердца — и он снова рядом. Рука тянется к ее лицу, и Рейнира сердито дергает головой, не даваясь. — Не боишься, что я закричу? — Не станешь, — отвечает с уверенностью, и Рейнира ненавидит его за эту правду. Не станет — ей не нужен очередной скандал. Но и он, Деймон, в ее спальне не нужен. — Уходи, — повторяет она. Твердо — обида и злость придают ее голосу ту особенную ледяную нотку, которой обычно хватало, чтобы ее оставили в покое. Но — конечно — не он. — Сердишься, — еще одно уверенное утверждение, не требующее ответа. И ее очередь изгибать бровь. — А ты бы что чувствовал на моем месте, если бы тебя променяли на вино и шлюх? Усмешка. И темная тень в глубине его глаз. Отражение ее злости? — И ты недолго скучала. Что, верный пес был хоть сколько-нибудь хорош? Рейнира вздергивает подбородок. — Да. — Лжешь, — его бледные губы так близко, что достаточно одного крошечного движения, и… Нет. Еще три шага в сторону — и спина упирается в неровную стену. Как тогда, в доме удовольствий, когда он вжал ее в грубый, холодный камень и целовал так, словно во всем мире остались только они двое… Нет. Рейнира до боли впивается ногтями в ладони — прочь, ненужные воспоминания. Нельзя, нельзя, нельзя. — Он остался со мной. В отличие от тебя. — Я собирался остаться с тобой навсегда. — Собирался? — О, она знает о его «предложении». Ей донесли — как и ему донесли о том, как и с кем она утешалась, оставленная и отвергнутая. — Неужели ты до сих пор не понял, что твои хитроумные планы всегда проваливаются? Ты никогда не получаешь того, чего хочешь. Никогда! — Ну почему же? — Насмешливо выгнутая бровь. Усмешка на бледных губах. — В ту ночь я получил больше, чем ты, Рейнира. Текучее движение — и он снова рядом. Теперь ей некуда отступать — она загнана в угол, вжата в стену. И Деймон смотрит на нее так, словно хочет… — Чего? — выдыхает она. — Чего ты хочешь? — Принести свои извинения. Она смеется — не может удержаться. Деймон и извинения просто не могут существовать в одной реальности, она знает его слишком хорошо, чтобы хоть на секунду поверить его словам. Извинения — да никогда в жизни! — О, ну раз так, — фыркает она, — считай, что я их приняла. И… Палец касается ее губ, запирая слова внутри. — Снова лжешь. Мне не нравится, когда ты мне лжешь. Деймон обводит ее губы по краю — как тогда, как… Нет! — Мне не нравится, когда ты делаешь так. — И снова. Он наклоняется к ней так близко, что ей становится трудно дышать. — Я чувствую тебя, Рейнира. Я знаю тебя лучше, чем ты знаешь саму себя. Я знаю, чего ты хочешь. И дам тебе это — когда мы, ты и я, будем вместе. Но если ты позволишь псу притронуться к тебе хотя бы еще один раз… — Убьешь? — Его? Да. Тебя? Никогда. Невесомое прикосновение губ к ее губам — и сердце в ее груди, кажется, вот-вот выпрыгнет… — Ты моя, Рейнира. А я твой. И клянусь, я сделаю все, чтобы все стало так, как надо. Правильно. Верь мне. Он опускается вниз, поднимая ее ночную рубашку вверх, и то, что он делает дальше, становится самым правильным, самым сладким, самым желанным, что когда-либо было в жизни Рейниры. И она верит — сейчас, здесь, в темной спальне — она верит.