запретный вечер.

За окном шумел Петербург. На улице было сыро, пасмурно, дождливо и даже очень холодно. Больной Родион в лихорадке лежал на своей зассаленной софе, постоянно меняя позу, в которой он лежал, ведь на его старом диване было не особо таки удобно, да и лечь невозможно было: то рука затекла, то шея. Настасья, не смотря на все отвращения, в последнее время стала чаще, чем обычно, приносить Раскольникову горячий чай, волновалась за него. Пусть Родион Романыч и чувствовал себя мягко говоря неважно, пусть был его вид болезненным, была повышена температура, не смотря на ломоту костей, он не считал себя физически больным. Бывший студент считал, что он душевно болен, но ничуть не физически. После убийства старухи его охватывал страх, что все знают, все обо всем знают, но молчат, выжидают момент, когда на него можно наброситься, словно голодный хищник на охоте, а Раскольников — добыча. Раскольников лежал на спине, заведя руки за голову и безразлично, устало и болезненно, и все думал. От мыслей голова раскалывалась от боли, разум мутился, в голове была каша. Недовольно фыркнув, он лег на бок и развернулся лицом к стене, на этот раз разглядывая желтые, зассаленные, грязные обои, на которых уже нельзя было различить рисунка. Затуманенный, пустой взгляд Роди казался в этот день каким-то особо печальным. И во время болезни он был более агрессивный, нервный, настроение менялось за считанные секунды. Ослабшее тело не желало как-либо двигаться, а тем более вставать. Из-за болезни ему все казалось гораздо отвратительней, чем обычно. Еда, что готовила кухарка была мерзкой и противной, все его вещи, его коморка были ему отвратительны. "Должно быть, они все знают, — с отвращением думал он, — знают и скрывают это..как это все противно!" Даже его мысли были для него какими-то мерзкими, не приятными и отвратительными. Они путались в голове с другими, мешали и надоедали, приносили только головную боль и сильное напряжение. Раскольников был готов потерять разум, чтобы не думать, ведь это было невыносимо. Эта мерзость путаницы мыслей, отвращение к самому себе не давали покоя, мучая Родиона головной болью. Бывшего студента наполняла агрессия, ненависть к мыслям и от этих чувств он готов был к черту сломать все в этой коморке и уйти, но увы, на столь не хорошее деяние у него совсем не было сил. Прошло время, его всё больше и больше мучали мысли о том, что все всё знают. Раскольникову стало невыносимо от этих мыслей, появились навязчивые мысли о самоубийстве, желание броситься в воду переростало желание сознаться и убедиться(хотя он уже был убеждён) в том, что всем известно об убийстве, о том что он убил старуху процентщицу Алёну Ивановну топором, а так же ее сестру. "Нет, нет, они точно всё знают! — со страхом думал он, кусая губы в кровь, — брошусь в воду..да, точно так!" Не без труда Родион поднялся со своей старой, жесткой софы и шатаясь подошёл к шкафу. Накинув свою старую, порваную и грязную шинель, тот подошед к двери. — Пойду к мосту.. — шепотом говорил он, — и брошусь в воду! Да, именно так! Это будет мое наказание! Он открыл дверь и не поверил своим глазам. Перед ним стоял Разумихин с удивлённо-испуганным видом, со страхом в глазах смотрел на Родьку. Он не мог поверить, что человек, которого он любит всем сердцем еще с самой первой встречи сейчас собирается покончить жизнь самоубийством, а именно — утопиться. Страх овладел Дмитрием. Родион виновато отвел взгляд и собрался выходить, но Разумихин не позволил ему пройти и толкнул его обратно в комнату. Тогда он и понял — Дима всё слышал. — Что ты творишь? Пусти! — Раскольников пытался выйти из своей небольшой комнатки, но Разумихин уже закрыл дверь на замок и не выпускал того. — А ты-то что творишь, Родька! — чуть ли не кричал Дмитрий, раскидывая руками в разные стороны, не находя слов, чтобы описать свои чувства, свой страх за любимого Родю. Бывший студент вновь направился к выходу, но другой остановил того и толкнул на софу, не желая выпускать того, ведь знал, к чему это могло привести. Разумихин был в несколько раз сильнее Раскольникова, потому и было ему не трудно удержать упертого друга. Снова повалив того на софу, Дима сел на ноги того, давя на него всем весом и держал того за запястья. — Зачем тебе это? Зачем?! Отвечай! Зачем бросаться в воду?! Почему?! — с досадой и отчаянием говорил тот, удерживая вырывающегося друга. Родион всеми силами вырвался, но Разумихин был гораздо сильнее, поэтому все усилия были потрачены впустую. — Зачем тебе, черт возьми, бросаться в воду и топиться?! Зачем?! Живо отвечай! — Пусти..мне больно. — он говорил, словно не слышал того, что только что говорил его товарищ. Его поведение очень сильно выбесило Диму, но всё же он слез с того и позволил ему сесть. Раскольников сидел на софе, а Разумихин стоял напротив, держа Родиона за горячие из-за температуры руки. Они смотрели лруг другу в глаза и неловко молчали. Бывший студент имел лишь малейшее чувство вины, не более, а вот его товарища переполняют эмоции: страх, надежда, недопонимание, растерянность и любовь. Разумихин поскорей желал узнать, что так потянуло Раскольникова на самоубийство, желал это исправить и тому подобное. — Родя.. Скажи честно, зачем ты хочешь утопиться? — Я убил! Я убил старуху-процентщицу и ее сестру Лизавету! Я убил!.. После этих слов тот резко встал и потерял сознание, но Разумихин успел его поймать. Он снял с того шинель и уложил на кровать, после чего Родион постепенно приходил в себя. Когда окончательно пришёл в себя, он сел, посмотрел на Разумихина и разозлился. — Ты..убил? Врешь ты всё.. — Не вру! Это я, я, я убил! Я и никто другой! Я убил, не ради кого-то, а ради себя! — ярость сменилась слезами, тот встал с кровати, упал на колени и упёрся руками в пол, громко всхлипывая. Разумихин опустился на колени рядом с ним и обнял двумя руками. Родька словно и не замечал действий товарища, продолжал всхлипывать. Слезы текли по щекам его, оставляя от себя влажный след, руки его обхватили шею Разумихина и он упёрся лбом в плечо его. Дмитрий гладил спину его, целовал висок, успокаивая. Плечо того было важным от слез возлюбленного, он и сам держался, чтобы не заплакать вместе с ним. Всхлипы затихли, Дима посмотрел в заплаканое лицо Роди. В взгляде плачущего была надежда на что-то. Разумихин понял, что Родька не врет... Разумихин посадил дрожащего Родиона Романовича на софу, медленно, с какой-то нежностью и аккуратностью снял с того шинель и шляпу. Раскольников не поднимал глаз на товарища(в том, что он просто товарищ он и сам сомневался). Руки Дмитрия обвивали талию Роди, он пытался заглянуть в его глаза. — Даже если ты и убийца, Родька, я всё равно люблю тебя. Родион посмотрел в глаза, как он уже понял, любимого человека, и в этот момент его сильные руки быстро заползли под рубашку того, трогая нежную кожу боков и груди. Действия Разумихина смущали того, но тот очень качественно скрывал смущение за маской недопонимания. Дмитрий коснулся своими губами губ Раскольникова, постепенно углубляя их первый поцелуй. У него уже был небольшой опыт в поцелуях, в отличие от того. Родя неумело поддержал поцелуй, делая всё как-то по-детски. Разумихин целовал жадно, словно он на охоте и успешно заполучил свою добычу. Родион издал тихий полустон, после чего Дима отстранился от его губ и с возбуждением, желанием большего смотрел в его глаза. Губы начали покрывать его шею горячими и жадными поцелуями, в то же время он снимал с того рубаху. От таких действий Раскольников возбудился, но как обычно скрывал это под маской недопонимания и лёгкого отвращения. Руки Дмитрия постепенно спустились к штанам, медленно снимая их, в то время как его губы продолжали покрывать его тело горячими, жадными поцелуями. Тяжёлые вздохи Роди можно было услышать стоя за дверью, а стоны тем более. Бывший студент остался совсем без одежды. Его худое тело казалось Разумихину прекрасным и очень сексуальным. Дима провел рукой по бедру того, после по ногам, раздвинув их в стороны. Несколько пальцев проникли в анальное отверстие Родиона, от чего тот слегка вздрогнул, болезненно всхлипнул, прикусил нижнюю губу и посмотрел в глаза любимого человека. Через время тот привык к новым, неизвестным ощущениям, что после стало сильно возбуждать, чего Родька тоже не хотел показывать. Это было у обоих впервые — что-то новое, интересное, возбуждающее и запретное. Когда Разумихин решил, что он уже готов, пальцы начали сменяться членом. Тот слегка надавил головкой члена на анальное отверстие, после чего начал медленно входить. Медленно, нежно и сдержанно двигался Дмитрий — но это временно. Ведь терпение, к сожалению, или же к счастью не вечное, и Разумихин не исключение. Темноволосый парень буквально вдалбливал Родю в жёсткий диван, что было довольно больно, и с каждой минутой темп нарастал. Бывший студент довольно громко всхлипывал и стонал, из-за чего Диме приходилось закрывать тому рот свободной рукой, ведь стены в данном здании были тонкими, а лишние слухи никому не нужны. Раскольников извивался под ним, издавая протяжные стоны. Он понимал, что он чувствует, и чувствует что-то запретное, не правильное. Он понимал, что всё, что они делают — не правильно, так быть не должно! Но боже.. как ему нравилось в Разумихине всё: стиль речи, характер, внешность, его мягкие, кудрявые волосы, глубокие глаза, все его черты лица, его сила..как в нем всё прекрасно.. но ведь так нельзя!.. — Ди-им.. — протяжно, дергаясь от сильных толчков и прикосновений того, с довольно громким стоном проговорил Родион, и кончил в тот же момент. Температура поднялась, но это ничему не мешало. Только сильная слабость появилась в и без того слабом теле Родиона. Разумихин кончил внутрь Раскольникова, после чего их взгляды встретились. Оба тяжело дышали. И они оба понимали, что они сделали кое что запретное. *** Всё было убрано Дмитрием, пока уже одетый с помощью того Родька лежал в кровати без сил, вымотанный, с температурой. У него не было желания что-либо делать, вставать, есть и даже разговартвать. Дмитрий Прокофьич, в очередной раз осматривая коморку, заметил на столике уже остывший суп и перевел взгляд на больного. На своего любимого больного. — может супчика? Он конечно остыл, но думаю, блюдо еще не сильно холодное. Когда Раскольников тихо что-то пробурчал и отвернулся к стене, спиной к Диме, он понял, что тот уже совсем вымотался. И все это из-за дурацкой болезни. Он смотрел на него с любовью, с желанием быть с ним вместе всегда, с надеждой на это. Парень считал, что бывший студент — его единственный, созданный для него, они созданы друг для друга и обязаны быть вместо всегда. На дворе была тёмная ночь, а Родя только пробудился после ужасного сна, который наоборот отбирал у него все силы. Он повернулся — перед ним лежал Димка, спал, обнимая его худое тело. Раскольников прижался к его груди, слушая его дыхание и сердцебиение, думая о их несуществующем будущем, где они могут быть вместе всю жизнь до самой смерти. Увы, но это невозможно. Это под запретом. Это неверное решение. Пролежал так он до самого утра, слушая сопение, сердцебиение и дыхание другого, думая о них, только о них. — мм.. Родька, ты чего не спишь? — не хочу. Я думаю. Да и тебе идти надо. — не хочу идти, хочу остаться с тобой. Навсегда. — он оставил на его лбу горячий, нежный поцелуй и слегка улыбнулся. — ты же знаешь, что нельзя. Нельзя вместе, нельзя навсегда. — знаю, Родечка, знаю. Но хочу. — его сильные, большие, горячие руки гладили спину Роди. — я тоже хочу.. — бывший студент уперся носом в его шею, а руки положил на плечи. Разумихин слегка отстранился и поцеловал любимого в губы. Поцелуй снова был таким же жадным, но нежным и аккуратным. А Раскольников целовал всё так же неумело, неопытно и по-детски. Так и пролежали они ло самого рассвета, а по рассвету ушел Дмитрий, зацеловав лицо и шею любимого Родьки...